Николай 1 консерватор или либерал: «( ). Николая I консерватор или либерал? Объект исследования император Николай I Романов.Рассмотреть какие новшества ввел в Российское государство.Изучу.». Скачать бесплатно и без регистрации.

Magisteria

MagisteriaАCreated using FigmaVectorCreated using FigmaПеремоткаCreated using FigmaКнигиCreated using FigmaСCreated using FigmaComponent 3Created using FigmaOkCreated using FigmaOkCreated using FigmaOkЗакрытьCreated using FigmaЗакрытьCreated using FigmaGroupCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using Figma��� �������Created using FigmaEye 2Created using FigmafacebookCreated using FigmaVectorCreated using FigmaRectangleCreated using FigmafacebookCreated using FigmaGroupCreated using FigmaRectangleCreated using FigmaRectangleCreated using FigmaНа полный экранCreated using FigmagoogleCreated using FigmaИCreated using FigmaИдеяCreated using FigmaVectorCreated using FigmaСтрелкаCreated using FigmaGroupCreated using FigmaLoginCreated using Figmalogo_blackCreated using FigmaLogoutCreated using FigmaMail.ruCreated using FigmaМаркер юнитаCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaРазвернуть лекциюCreated using FigmaГромкость (выкл)Created using FigmaСтрелкаCreated using FigmaodnoklassnikiCreated using FigmaÐCreated using FigmaПаузаCreated using FigmaПаузаCreated using FigmaRectangleCreated using FigmaRectangleCreated using FigmaПлейCreated using FigmaДоп эпизодыCreated using FigmaVectorCreated using FigmaVectorCreated using FigmaСвернуть экранCreated using FigmaComponentCreated using FigmaСтрелкаCreated using FigmaШэрингCreated using FigmaГромкостьCreated using FigmaСкорость проигрыванияCreated using FigmatelegramCreated using FigmatwitterCreated using FigmaCreated using FigmaИCreated using FigmavkCreated using FigmavkCreated using FigmaЯCreated using FigmaЯндексCreated using FigmayoutubeCreated using FigmaXCreated using Figma

Николай I создал предпосылки для великих реформ, полагают историки

Одной из самых больших заслуг Николая Павловича Ружицкая считает «титаническую работу по кодификации права». «Он преодолел хаос в законодательстве. Впервые был составлен свод законов Российской империи, это можно назвать даже юридической революцией», — считает историк. Свое мнение она сформулировала так: «Если Александра II называют Царь-освободитель, то Николай — Царь-законодатель».

Доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института Российской истории РАН Геннадий Санин добавил, что «законы оставались не только на бумаге, государь умел добиваться, чтобы они действовали». А Ружицкая напомнила, что «при Николае I впервые в Европе были приняты законы об акционерных обществах, и впервые в России — о труде и об охране окружающей среды».

Ради всеобщего блага

Ружицкая признает, что «далеко не все из задуманного Николай сумел осуществить». Но она подчеркнула: «Именно при его правлении и под его руководством оформилась и была принята концепция отмены крепостного права. А кроме того появились 1890 законов, улучшающих положение крестьян».

Санин выдвинул тезис, что «Николай в своей деятельности старался реализовать теорию государства общего блага: каждое сословие трудится на благо государства, а государство создает сословиям все условия для этого при помощи хорошо продуманных законов». «Николай I позиционировал себя как продолжатель дела Петра Великого, который был его кумиром, и никакого иного строя, кроме самодержавия, для России не признавал. Но старался править так, чтобы приносить пользу государству и обществу, как он это понимал», — добавил историк

Ружицкая упомянула и о том, что при Николае были построены первые железные дороги. И добавила: «Они строились за казенный счет, поэтому дело шло медленно». «Что же касается знаменитых строк Некрасова «а по бокам-то все косточки русские», то это сильное преувеличение — объяснила Ружицкая. — Многие крепостные просились на строительство железной дороги, им там деньги платили за работу».

Санин разрушил еще один миф: «Совершенно напрасно время правления Николая I считают своего рода периодом застоя. Страна переживала экономический подъем».

Не пережил поражения

Не могла не зайти речь о декабристах, о внешней политике Николая и о Крымской войне.

Зал 32. Россия в эпоху императора Николая I. Самодержавие и общество

С именем Николая I связывают наиболее трагические события XIX века, обрамившие его царствование: мятеж дворян-декабристов в день его воцарения и поражение в Крымской войне. Образ императора долгие годы рассматривался через призму идеологических клише «ужасов самодержавия». Страшась развития революционных настроений и стихийности общественных инициатив, все свое правление Николай I пытался приспособить возможности бюрократической системы к процветанию России.

Вскоре после коронации, выражая в первых манифестах желание «справедливых преобразований», Николай I учреждает Комитет 6 декабря 1826 г., чтобы определить «что ныне хорошо» в управлении, «чего оставить нельзя и чем заменить».

Составленный к 1830 г. проект преобразований затрагивал вопросы управления, сословных прав, реформ в армии и многое другое. Получил освещение и вопрос «о крепостном рабстве», оставленный до рассмотрения в специальном Комитете. Вскоре политика «секретных комитетов» вошла в практику управления в условиях бюрократической стагнации и была призвана добиваться компетентным кругом доверенных лиц оптимальных решений по стратегически важным вопросам.
«Стечение печальных обстоятельств» 1830-х годов: революции в Европе, восстание в Польше, холера и неурожаи в России, последовавшие волнения вызвало остановку преобразовательных намерений. Тем более проект «Комитета 6 декабря» натолкнулся на неприятие царской семьи. Великий князь Константин Павлович, чьим мнением не мог пренебрегать император, требовал мер охранительных, полагая, что все это «заморские затеи и в России менять нечего…не мешало бы русские порядки ввести в чужих краях». Так первый проект «усовершенствования» системы власти и прав сословий был оставлен без утверждения, его реализации откладывалась до лучших времен.

В конце 1830-х сформировалось несколько идейных течений: западническое, славянофильское и радикальное. В числе славянофилов были Аксаковы, Киреевские, А.С. Хомяков, Ю.Ф. Самарин. Среди западников – Т.Н. Грановский, П.А. Чаадаев, М.П. Катков, Б.Н. Чичерин и А.И. Герцен, ставший впоследствии главным рупором российской оппозиции.
Друзья-противники были едины в оценке крепостного права, необходимости введения политических свобод, ограничения власти самодержавия. Веря в будущность России, славянофилы и западники были горячими патриотами. Славянофилы отстаивали историческую самобытность России, противопоставляя ее Западному миру. Западники русскую самобытность считали отсталостью и ратовали за дальнейшую европеизацию страны, ведущую к прогрессу

В центре внимания России во 2-й четверти XIX в. были сложные международные проблемы, связанные с распадом Османской империи – так называемый «Восточный вопрос». «Мой брат завещал мне крайне важные дела и самое важное из всех – Восточное дело», – любил повторять Николай I.
Наваринское сражение 8 октября 1827 г., Русско-турецкая война 1828 1829 гг. и Адрианопольский мир 1828 г., экспедиция русской эскадры на Босфор 1833 г. и Ункяр-Искелессийский договор 1833 г. с Османской империей явились свидетельствами несомненных успехов «восточной политики» России.

После дворянского мятежа декабристов на Сенатской площади, когда практически были исчерпаны возможности открытого обсуждения недостатков самодержавия, русскому обществу довелось пережить период напряженных идейных исканий. На смену программам переустройства страны, часто оторванным от реальной ситуации, пришло более глубокое размышление об общих и особенных путях развития России в сравнении с остальным миром.

Созданному в 1826 г. органу «тактического» руководства и надзора «за исполнением законов и состоянием умов», известному как III-е отделение собственной канцелярии царя, посвящен другой комплекс материалов в этой витрине. Среди них особо выделяется редкий в музейных собраниях «голубой» мундир Корпуса жандармов, приданного в помощь «высшей полиции». Рядом на стене инструкция по подбору кадров из «лиц честных, смышленых» с желанием «исполнять обязанности» на основании двух правил: «действия высшей полиции должны быть тайны, но существование ее гласным», «сама она не судит и не решает ничьей участи, только открывает и изобличает виновных». Здесь же находятся личные вещи и письма руководителя обоих ведомств А.Х.Бенкендорфа, а так же экспонаты, раскрывающие некоторые функции, вмененные III-е отделению. Анализ получаемых сведений и сводная картина происшествий в государстве складывались в ежегодные политические отчеты, которые в определенной степени определяли стратегию и тактику власти. Так отчет за 1830 год обозначил условия, которые препятствовали осуществлению первых преобразований: «стечение печальных обстоятельств: эпидемии, плохой урожай, революции… всеобщее тяжелое настроение…».

Современники Николая Васильевича Гоголя (1809 1852) видели в писателе художника, создавшего «настоящий портрет» России. По словам литературного критика В.Г. Белинского, художественные образы, созданные Гоголем, стали глубоким проникновением в сущность российской жизни. В главной книге писателя, поэме «Мертвые души», прочитывается не только горький упрек российской жизни, но и видна «удалая, полная силы национальность» (А.И.Герцен). В начале XX в. поэт Андрей Белый писал о Гоголе: «Непостижимо, неестественно связан с Россией Гоголь, быть может, более всех писателей русских…»

Гоголь в своем произведении наметил главную идею для всей последующей русской литературы и российского общественного сознания идею очищения и воскресения человека и его души.
Актуальная мысль об общественной значимости писателя, его ответственности перед Отечеством выразилась во взволнованном обращении Н.В. Гоголя: «Русь! Чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..» Горячий отклик у публики вызывали произведения И.С. Тургенева, в которых воспевалась исключительная одаренность русского народа, его духовность. Многие писатели обратились к теме, ставшей краеугольным камнем общественной мысли: Россия и Запад.

Еще в XVIII в., в целях обеспечения российских торговых интересов на Каспии императором Петром I, а позднее императрицей Екатериной II были предприняты военные экспедиции на территорию Восточного Закавказья, входившего в сферу интересов Персии. Эти экспедиции известны в истории под названием Персидских походов. В начале XIX в. деятельность России в этом регионе активизировалась, ее противоречия с Персией обострились и привели к военным столкновениям. Первая война с Персией 1806 – 1813 гг. закончилась Гюлистанским миром, по которому Персия признала вхождение в состав Российской империи восточной Грузии и большей части Азербайджана; Россия получила исключительное право держать военный флот на Каспийском море. Однако, Персия не смирилась со своими территориальными потерями.

Военному делу император Николай I на протяжении всего своего царствования уделял самое пристальное внимание, занимаясь им, по словам Д.А Милютина, со «страстным увлечением», однако в этом увлечении «забота о существенном благоустройстве войска» не была главной.
Российская армия продолжала комплектоваться на основе рекрутских наборов, введенных еще Петром I. Срок службы по-прежнему составлял 25 лет, (с 1832 г.- 20) лет. Процветали телесные наказания. Основой военного обучения считалась строевая подготовка выправка, умение тянуть носок, держать строй. Регламентации и красоте военного мундира уделялось первостепенное внимание. Прежде всего, следили «за блестящим видом на парадах, педантичным соблюдением бесчисленных мелочных формальностей » отмечал тот же Милютин.

В годы Николая I в детали форменной одежды было внесено множество поправок, направленных на украшательство, парадность мундира. В военной униформе царили яркие цвета приборного сукна, золотые и серебряные галуны, пышные султаны и плюмажи, то есть все то, о чем великий современник эпохи А.С.Грибоедов устами Чацкого с горечью восклицал «Мундир! Один мундир!».
В военно-техническом отношении в русской армии произошли более существенные изменения. Военное министерство, возглавляемое А.И.Чернышевым, предприняло ряд преобразований: на смену кремневому оружию пришло ударное (капсюльное), началось перевооружение российской армии ударно-капсюльным стрелковым оружием, были усовершенствованны и унифицированы конструкции орудий полевой и осадной артиллерии, появилась горная артиллерия.

«Я не хочу умереть, не совершив двух дел: издания свода законов и уничтожение крепостного права» выражал свои намерения Николай I. Вопрос систематизации права стоял на первом месте еще со времен Петра Великого. К 1832 г. упорядочение российского законодательства почти за 300 лет завершилась изданием Собрания законов в 54 томах и ожидаемого «Свода» в 15 томах. Кодификация установлений способствовала не только наведению порядка в законодательстве империи, но и развитию правосознания в стране. «Расширению понятий о праве и законности, к большему участию в мерах, для общества предпринимаемых» писал бывший либерал и реформатор М.М. Сперанский, отзываясь об основном деянии своей жизни, которое высоко оценил император.
Будучи поборником «власти закона» с первых дней своего правления Николаю пришлось осознать и бороться с «истинной гидрой» многих государственных пороков «властью чиновников», которая «в продолжение 25 лет питалась лихоимством, совершаемым с бесстыдством и безнаказанностью… Сколько нужно старания, чтобы произвести реформу, столько же необходимую, как и неприятную и тяжелую для бюрократии – этой истинной гидры, которую можно уничтожить только продолжительным трудом, неустанно добираясь до самого корня зла…». Таковы были оценки состояния дел в административной системе.
Но 18-часовая кипучая деятельность царя по наведению «порядка и целесообразности», контроль и наказания, старание поднять ответственность через престиж гражданской службы породили, в конечном счете, обилие невыполнимых инструкций, чинопочитание и печальный вывод: «В России правит столоначальник». И еще более откровенное замечание сыну «Кажется, в империи только мы вдвоем и не воруем»

Потребность в модернизации страны вызревала не только в правящих кругах, но, прежде всего, в самой крестьянской среде, что нашло отражение даже в народном искусстве.
В условиях экономического развития менялись и потребности, и мироощущение народных художников. На смену постулату «быть как все» пришел «быть как никто». Архитектурные детали дома, предметы домашней утвари и обихода отличались большим разнообразием приемов и оформления. Для создания новых образов все чаще использовали печатные издания, получившие распространение в народной среде. Наравне с традиционными сюжетами в народной иконографии появлялись новые образы на «злобу дня», даже портреты императорской фамилии.
Возросшие возможности и мастерство народных художников, иная востребованность их творчества привели к развитию старых и появлению новых крестьянских художественных центров. Это, в свою очередь диктовало необходимость большей свободы для совершенствования и реализации своей продукции.

Немаловажным направлений внешней политики России являлась поддержание монархического порядка в Европе в духе Священного союза и непосредственно связанная с этим борьба с освободительным движением в Европе, прокатившемся в 1830, 1848 и 1849 гг. по территории ряда стран. В1848 году русская армия участвовала в подавлении выступлений в Валахии и Молдавии, в 1849 г. в подавлении революции в Венгрии.

В николаевскую эпоху традиционное древнерусское искусство все чаще становились источником вдохновения для профессиональных художников. Потребности времени и идеологического заказа «на все национальное» дали новый импульс к открытию и изучению русских древностей в научной и художественной среде. Символом возрождения национального стиля в архитектуре стали возведенные «полковые» храмы в Петербурге, Большой Кремлевский дворец и проект Христа Спасителя в Москве. Автором большинства проектов стал выдающийся архитектор К.А.Тон.
Храм Христа Спасителя, построенный в честь победы в Отечественной войне 1812 года стал мемориалом русской воинской славы. Стиль, в котором построен храм, архитектор назвал «византийским, сроднившимся с давних времен с элементами нашей народности».

В сфере основных направлений внешнеполитических интересов России этого времени оставались Черноморские проливы и Балканы, Кавказ и Закавказье, главными противниками на путях этих интересов являлись Османская империя, Персия, Великобритания. Император Николай I на протяжении всего царствования сам определял внешнеполитический курс России, и первое время удача сопутствовала ему. Победоносное Наваринское сражение, Русско-турецкая 1828 1829 гг., Русско-персидская 1826 1828 гг. войны, укрепившие положение России на Балканах, в Закавказье и Прикаспии, успехи российской дипломатии в Восточном вопросе в 30-е годы – все эти события приходятся на начало царствования Николая I. Дипломатическая изоляция, России проигранная Крымская война и нейтрализация Черного моря завершают его эпоху.

Война между Российской империей и Турцией, начавшаяся в 1853 году, была уже пятым с конца XVIII века военным конфликтом двух соседних держав в их затянувшемся споре о сопредельных территориях. Однако на сей раз, в спор вмешалась Европа, выступив единым фронтом против России, и это был первый подобный случай в истории русско-турецких войн. В 1854 году вслед за Турцией войну России объявили Франция, Англия, королевство Сардиния. Австрия балансировала на грани войны и мира.

Причины «общественного и бюрократического эгоизма» император видел в наследии политического и религиозного брожения предшествующего царствования. И пытался противопоставить этому актуальность «отечественных» задач под лозунгом всеединства «православия, самодержавия и народности» (позднее получившим название «теории официальной народности» и различные идейные толкования). Традиционные ценности, казалось, могли придать иной импульс российской жизни, заложить новые основы государственного образования и просвещения, поскольку под «народностью» подразумевалась именно развитие самобытной национальной культуры.
Истовым проводником новых идеологических начал стал министр народного просвещения граф С.С. Уваров, поборник развития системы отечественного образования, науки и культуры, но при этом сторонник освоения наследия «европейской цивилизации без ее заблуждений». «Возбуждение духа отечественного без всякой примеси современных идей политических» сопровождалось сословными и цензурными ограничениями, но вместе с тем создавалась система специализированных учебных заведений всей уровней с целью обеспечения профильными кадрами развивающиеся сферы производства и управления. Увеличилось общее число высших и общеобразовательных заведений, волостных школ, курсов «практических знаний». Министерство стремилось сократить до минимума значение частного образования, дать «перевес отечественному воспитанию над иноземным». Одной из основных задач стало повышение качества государственной службы за счет притока образованных чиновников. Правительство поощряло отечественные достижения в области образования и науки. Несмотря на цензурные препоны, росло издательское и журнальное дело, причем министр «призывал к гибкости, чтобы не возникло в обществе ощущения угнетенного знания и просвещения».

Пробужденный интерес к истории не исчерпывался обращением к национальным русским истокам, а стал важным проявлениям общеевропейской увлеченности чувством и стилем историзма в 1830-е гг., «представлением о непрерывности процесса мировой культуры, и в тоже время неповторимом своеобразии отдельных эпох его развития».
«Пусть совокупится более различных вкусов. Пусть в одной и той же улице возвышается и мрачно готическое, и обременённое роскошью украшений восточное, и колоссальное, египетское, и проникнутое стройным размером греческое… Пусть как можно реже дома сливаются в одну ровную, однообразную стену…» писал Н. В. Гоголь ( «Об архитектуре нынешнего времени», 1831)
Пристрастие к формам и сюжетам различных исторических эпох «в пространстве и времени» затронуло и царскую чету. Семья Николая I, как и он сам, были увлечены сюжетами из «рыцарской эпохи». Императрица Александра Федоровна оказала существенное влияние на интерес к средневековому искусству, получившему неоготическую интерпретацию. Предметы прикладного искусства в «неоготическом» стиле окружали императрицу и были непременным атрибутом дворцовой обстановки в 1830 1840-е гг.

Особую роль в системе международных отношений XIX в. играл Кавказ, издревле считавшийся «воротами» из Азии в Европу. Здесь пересеклись интересы трех сопредельных с ним империй: России, Турции и Персии. В двух войнах с Турцией и в двух – с Персией Россия отстояла свои права на Грузию, Армению, Азербайджан, а также часть черкесских и дагестанских земель, однако это стало лишь прологом Кавказской войны, затянувшейся на многие десятилетия.
Четверть века борьбу народов Чечни и Дагестана против России возглавлял имам Шамиль. Имея дело с силами, намного превосходившими его армию, Шамиль нашел верную тактику: заманивал противника в горы, загораживал дорогу завалами и обстреливал неприятеля из укрытий. Ценой больших потерь и долгих неудач русские научились воевать в условиях гор. К 1858 г. кольцо русских гарнизонов вокруг последней резиденции Шамиля в Ведено сомкнулось. 25 августа 1859 г. Шамиль был вынужден сдаться в плен.

К концу 1830-х гг. был разрешен аграрный и финансовый кризис. Введение покровительственных тарифов и денежная реформа оживили промышленность и торговлю. Было введено более 100 указов, направленных на улучшение положения крепостных. С позиции верховной опеки проводилась и реформа государственных крестьян, но народные волнения и различие в позициях сановников и дворянства тормозили «правительственное» дело освобождения крестьян.

история и перспективы – тема научной статьи по политологическим наукам читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

Либерально-консервативный синтез в России: история и перспективы

Н.А. Баранов

Одной из наиболее влиятельных форм политического сознания, воздействующих на содержание властных отношений, является политическая идеология, с помощью которой политические действия приобретают конкретную направленность. Именно в рамках политических идеологий задается та или иная направленность преобразований социальных отношений, влияющих на массовые и групповые настроения. Таким образом, через идеологию канализируются массовые эмоции, чувства протеста или солидарности, негодования или поддержки. Сопровождая процесс агрегирования и артикуляции, идеология концептуализирует представления людей о политической ситуации, встраивает эти оценки в их общую картину мира, стремится сделать понятными политические изменения.

Идеология схематизирует действительность. В целом позитивная направленность такой схематизации состоит в том, чтобы зафиксировать определенные критерии оценки политической реальности, создать нормативную модель восприятия мира политики, сделать сложную ситуацию политической динамики простой и понятной для обычного человека.

Политическая идеология в данном случае рассматривается как систематизированная и концептуализированная «совокупность идей и установок, предназначенных для идентификации и самоорганизации групп в пространстве власти, артикуляции и презентации их интересов, а также соответствующих изменений в государственной политике (политической системе) на основе коллективных (корпоративных) представлений о прошлом, настоящем и будущем развитии общества»1.

В современном мире происходят кардинальные перемены в социально-экономической, политической и социокультурной сферах. Эти изменения приводят к значительной корректировке основных ценностей всех основных течений общественно-политической мысли — либерализма, консерватизма, социализма. Изменяется оценка роли государства, научно-технического прогресса, демократии и других важнейших компонентов современного общества, что приводит к перестройке научного понятийно-категориального аппарата.

Необходимым условием политического развития страны является активная созидательная личность, для которой стремление к свободе, к самораскрепо-щению будет сопровождаться повышением эффективности и ответственности

1 Соловьев А.И. Политическая идеология // Политология: Лексикон / Под ред. А.И.Соловьева. М., 2007. С. 347.

политической власти. И хотя в России нет востребованности либерализма в чистом виде, есть востребованность либерального как в консервативной, так и в социалистической части идеологического спектра.

Постсоветская Россия столкнулась с кризисом социалистической идеи и разочарованием в либеральной идеологии. После неудачных попыток реформирования российского общества особенно востребованным оказался консерватизм в его различной интерпретации. Популярность стали получать симбиозы, состоящие из различных идеологических доктрин.

Об этом свидетельствует появление таких, казалось бы, несовместимых понятий, как «социальный консерватизм», «прогрессивный консерватизм», «демократический консерватизм», «либеральный консерватизм», «консервативный либерализм», «социальный либерализм», «либеральный социализм» и т.д. Следовательно, изменяется само содержание, вкладываемое, например, в понятия «либерализм» и «консерватизм». Появляется множество конструкций, которые нельзя однозначно оценивать по линии «либералы — консерваторы».

Обе модели общественного развития являются подвижными и динамичными. В зависимости от конкретной исторической ситуации консервативный и либеральный сегменты в общей системе общественно-политической мысли могут расширяться или сужаться, проявлять себя изолированно или сближаться, создавая либерально-консервативный синтез. Создается, по сути, пограничное пространство, которое можно представить как зону взаимопроникновения либерализма и консерватизма. П.Б. Струве полагал, что либеральный консерватизм возникает в некоторой точке, где «либерализм и консерватизм, конечно, сходятся»2.

Синтез консерватизма и либерализма может быть перманентным процессом, результаты которого будут зависеть как от соотношения компонентов, так и от внешнего воздействия — условий, которые определяют содержание и темпы процесса в зависимости от потребностей конкретного момента или субъекта. В результате получится либо «либеральный консерватизм», либо «консервативный либерализм». Один из исследователей либерально-консервативного синтеза, В.Ф. Пустарнаков, отмечает, что в итоге появляется феномен, образующийся «в результате скрещивания генетически различных родительских форм», или продуцируется симбиоз как форма «сожительства двух организмов разных видов, для которых их сожительство оказывается взаимовыгодным»3.

Возникает вполне оправданное затруднение в характеристике идеологического гибрида, чем объясняется частое употребление данных конструкций как синонимов в определении политических позиций. Так, в словосочетании «консервативный либерализм» базовой составляющей или «несущей конструкцией» является либерализм, который дополняется «консервативным» содержанием. Т.е. это одна из форм либерализма, особенность которой заключается в том, что он, как считает С.Я. Матвеева, «пытается прорабатывать либеральную парадигму, ее основные идеи и принципы на почвенном материале, с учетом

2 Струве П.Б. О мере и границах либерального консерватизма // Полис. 1994. № 3. С.133.

3 Пустарнаков В.Ф. Либеральный консерватизм и либерализм в России XIX — начала ХХ в.: различия и сходства // Либеральный консерватизм: история и современность. Материалы Всероссийской научно-практической конференции. М., 2001. С. 14.

конкретных нравственных идеалов, исторически сложившегося регионального, культурного и профессионального опыта»4.

Либерализм как идеология и политическая практика доказал свою жизнеспособность и, несмотря на многочисленные кризисы в своем историческом развитии, видоизменялся, приспосабливаясь к реальной политической действительности. Такие основные принципы либерализма, как свобода личности, неприкосновенность прав человека, правовое государство, парламентская демократия, плюрализм, гражданское общество и некоторые другие стали неотъемлемой частью общечеловеческой политической культуры. Отличительной особенностью современного либерализма является не только признание личной ответственности граждан, но и готовность государства взять на себя некоторую ответственность в том случае, если исчерпаны их возможности. Задачей либерализма всегда являлось формирование изменений со знаком плюс, что отличает его от консерватизма. В современных общественно-политических условиях ответы либерализма на конкретные вопросы времени различны.

Главным обстоятельством, объективно отражающим жизненные силы либерализма, является тот факт, что все страны, достигшие наиболее значительных результатов в своем развитии, использовали либеральные принципы и ценности в различных соотношениях с другими — консервативными, социалистическими, националистическими, патриотическими и т.д. Данный факт позволил Ф. Фукуяме в 1989 г. высказать мысль о конце истории, в которой безраздельную победу одержал либерализм.

Несмотря на то что многие исследователи подвергли сомнению данный вывод, остается очевидной необходимость либеральных ценностей для развития любого общества, т.к. без свободного индивида не могут быть в полной мере реализованы способности и возможности самого общества, без рыночной экономики невозможно максимально удовлетворить потребности человека, без правового государства гражданин не имеет возможности эффективно контролировать и сдерживать государственную власть.

В то же время идеализация либерализма приводит к игнорированию национальных особенностей, оставляет на «обочине жизни» значительные слои населения, не имеющие по субъективным причинам возможности для достижения желаемых целей. Поэтому выбор оптимального сочетания либеральных принципов с устоявшимися в обществе ценностями может стать определяющим фактором для его поступательного развития.

Россия является пограничной страной между западной и восточной культурами, что предопределило их влияние на российскую действительность. Но при этом, перенимая чужой опыт, необходимо использовать его во имя утверждения своей уникальности, самобытности и величия. Любой инородный опыт хорош лишь тогда, когда он служит во благо нации, национальной культуры и укрепления духовных сил общества.

К сожалению, авторы российских реформ конца XX века фактически игнорировали исторически сложившиеся традиции, менталитет и особенности характера русского народа. Попытки заимствования и некритического исполь-

4 Матвеева С.Я. Консервативный либерализм в современной России. Либерал-радикальный проект в консервативной среде // Общественные науки и современность. 1993. № 2. С. 13.

зования идей и опыта других стран не смогли исправить положения в осуществлении либеральных по форме и радикальных по существу российских реформ. Более того, без активной поддержки со стороны широких социальных слоев общества они не могли быть ни эффективными, ни успешными. Поэтому эти реформы не дали желаемых результатов. Стало очевидным, что выработанные цели, избранные пути, методы и темпы реформирования российского общества нуждаются в серьезной корректировке. В связи с этим возник практический интерес к проблеме российского политического консерватизма, опирающегося на традиции, преемственность, охранительность и стабильность, обеспечивающие постепенное реформирование и исключение крайних мер.

Своеобразие русского либерализма определялось прежде всего тем, что он был вынужден проповедовать идеалы Великой французской революции (свободу, равенство и братство) в условиях абсолютной монархии. И сама борьба за конституцию, парламентаризм и правовое государство велась с учетом сложившихся традиций российской государственности. Основным направлениям либерализма было присуще понимание того, что в переходный период естественным будет сосуществование новых и старых политических институтов. Либералы стремились найти «золотую середину» в решении социальных проблем, пытаясь подчинить социально-политическому контролю стихийные общественные процессы. Реформизм был обусловлен неприятием революции как средства преобразования существующего общественно-политического строя, поскольку альтернативой диалогу с властью мог стать только «бессмысленный и страшный русский бунт», разрушающий государственность и делающий невозможными любые реформы. Таким образом, русский либерализм, в силу своеобразия развития России, заключал в себе элемент консерватизма и в той или иной мере проявлял себя как консервативный либерализм, особенно в практической общественно-политической деятельности.

Эта особенность российского либерализма ярко проявилась в творчестве выдающегося русского мыслителя Б.Н. Чичерина. Его политические идеи можно охарактеризовать как консервативный либерализм. Он искал положительный идеал, реализация которого возможна при условии понимания природы и необходимости монархической власти. Идеал государственности по Б.Н. Чичерину — конституционная монархия, где монарх выступает посредником между народом и аристократией.

Сущность разработанной им концепции, получившей название «охранительного» либерализма, заключается в сочетании либеральных мер и сильной власти. Либеральные меры обеспечивают права граждан, охраняют свободу мысли и свободу совести, а сильная власть охраняет порядок, строго надзирает за исполнением законов, внушает гражданам уверенность в твердости государства и разумной силе, которая сумеет отстоять общественные интересы5.

Консервативный либерализм предполагает адаптацию к жизни, извлечение уроков из истории, понимание условий, в которых действует власть, не предъявление безрассудных требований, а конструктивное сотрудничество. По мнению Б.Н. Чичерина, западные либеральные институты не имели шансов прижиться

5 Чичерин Б.Н. Различные виды либерализма // Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997. С. 49-50.

в России, если их одномоментно учредить актом высочайшей воли. Прежде чем приступать к освоению ценностей либерализма, необходимо было заняться культурным и политическим воспитанием населения, используя земские учреждения. Лишь приобщив крестьян через земства к культуре хозяйствования и привив им навыки самоуправления, можно было браться за проведение выборов в представительное учреждение, с дальнейшим введением политических и гражданских свобод, обеспечивающих постепенное отмирание самодержавной власти. При этом Чичерин считал, что именно последняя может стать гарантом реформ, затрагивающих глубинные основания народной жизни.

Важной особенностью русского либерализма являлось то, что отдельные элементы идеологии западного либерализма использовались в России носителями государственной власти в их попытках реформирования и «европеизации» страны. Первыми «либералами» в России были цари, их приближенные советники, близкие друзья, понимавшие необходимость глубоких общественных перемен, связанных с демократизацией политической власти и конституционным ограничением самодержавия, отменой крепостного права, обеспечением свободы предпринимательской деятельности нарождающейся русской буржуазии и т.д. И в дальнейшем, когда либерализм сформировался как идейно-политическое течение, его представители стремились реализовать свои программы с помощью государства, часто игнорируя слабые структуры гражданского общества.

Действия российской государственной власти в начале XXI века подтверждают идеи Б.Н. Чичерина. В послании Президента России Федеральному собранию 26 мая 2004 года6 в качестве главной задачи обозначается создание в стране свободного общества свободных людей. Главной эта задача является потому, что «несвободный, несамостоятельный человек не способен позаботиться ни о себе, ни о своей семье, ни о своей Родине». В таких условиях человек, как правило, полагается на государство, снимая с себя ответственность за качество жизни.

Схожие сомнения политического мыслителя второй половины XIX века и современного политика свидетельствуют о том, что для российского общества характерным является непредрасположенность к освоению ценностей либерализма. Проблемы, стоявшие перед Россией в конце XIX века, остаются актуальными и для века двадцать первого.

Тема свободы остается востребованной и в дискурсе нового президента. В своем первом президентском послании Д. Медведев заявил: «Мы стремимся к справедливому обществу свободных людей»7, употребив в своей речи слова «свобода», «свободный» двадцать девять раз. Во втором президентском послании Дмитрия Медведева частота упоминания данных слов сократилась до восьми, причем президент акцентировал внимание на том, что свобода предполагает

6 Послание Президента России Федеральному Собранию Российской Федерации, 26 мая 2004 г. [Электронный ресурс]: Официальный сайт Президента России. URL: <http://archive.kremlin.ru/ appears/2004/05/26/0003_type63372type63374type82634_71501.shtml> (дата обращения: 26.04.2010).

7 Послание Президента России Федеральному Собранию Российской Федерации, 5 ноября

2008 г. [Электронный ресурс]: Официальный сайт Президента России. иКЬ: http://www.kremlin.ru/ transcripts/1968 (дата обращения: 26.04.2010).

ответственность8. Можно предположить: причина смены акцента связана с тем, что вульгарно понятая свобода не способствует возникновению справедливого общества, и лишь свободные, но ответственные люди могут создать приемлемые для большинства общества условия совместной жизни.

Либерализм — лишь одно из начал человеческой жизни, но оно не является единственным. Как отмечал Н.А. Бердяев, «невозможно нормальное и здоровое существование и развитие общества без консервативных сил. Консерватизм поддерживает связь времен… соединяет будущее с прошлым…»9.

В статье «Либерализм, демократия, консерватизм и современные движения и течения», опубликованной 1 июня 1933 г. в газете «Россия и славянство», П.Б. Струве отмечал, что подлинным содержанием консерватизма является государственность как «утверждение всенародного единства, или соборной личности народа, и против классовых поползновений, и против безоглядных притязаний личности, т.е. против чрезмерностей коллективизма и против крайностей индивидуализма. Консерватизм в этом понимании получает — рядом с либерализмом — какое-то особое и весьма широкое значение и обоснование»10.

Еще ранее — за полвека до свержения самодержавия — князь В.П. Мещерский убеждал в своих «Речах консерватора», что «либерализм должен иметь место в нашей жизни, и большое место, но не менее большое место должен иметь и консерватизм. Либерализм один царствовать не может даже в республиках. Неужели же у нас, в России, мыслимо его единоцарствие? Где же основы такого порядка вещей? Неужели в нашем народе?»11.

Но была в развитии России и другая духовная традиция, которая нашла выход в разумном сочетании идей либерализма и консерватизма. Ее представители понимали: свобода личности тем и отличается от своеволия, что может существовать только в праве и держаться только правом. Эта традиция здоровой консервативной мысли, либерального консерватизма, наличием которой, в отличие от предреволюционной Франции XVIII века, по замечанию Струве, Россия XIX века могла действительно «похвастаться».

Либеральный консерватизм как тип социально-политической ориентации, безусловно, вписывался в либеральную парадигму, в основе которой — признание абсолютной ценности личности и приоритет эволюционно-реформистских методов социального переустройства. Но как особое направление отечественной социологической и политико-философской мысли либеральный консерватизм, развиваясь в условиях пореформенной России после убийства Александра II, когда его «великие реформы» 1860-х годов были осуществлены лишь частично, имел свои сущностные характеристики. Они выражались в синтезе основных идей традиционного либерализма (свобода и права личности, реформаторство) и консерватизма (порядок, сильная государственная власть, религиозно-нравственные традиции, преемственность), в одинаковой ценности и рав-

8 Послание Президента России Федеральному Собранию Российской Федерации, 12 ноября

2009 г. [Электронный ресурс]: Официальный сайт Президента России. URL: <http://www.kremlin.ru/ transcripts/5979> (дата обращения: 26.04.2010).

9 Бердяев Н.А. Философия неравенства // Бердяев Н.А. Судьба России. М., 2000. С. 567.

10 Струве П.Б. О мере и границах либерального консерватизма // Полис. 1994. № 3. С. 132-133.

11 Мещерский В.П. Нечто о консерватизме у России // Родина. 1993. № 5-6. С. 52.

нозначном признании как самоценности свободы индивида, так и ценностей общенационального, общегосударственного, «коллективного», прежде всего порядка и стабильности, обеспечиваемых властью.

История либерализма в России на примере одного из вариантов его национальных модификаций — «охранительного» либерализма Б.Н. Чичерина или либерального консерватизма П.Б. Струве, С.Л. Франка и др. — подтверждает закономерность: чем больше либерализм был связан с национальным самоопределением и внутриполитическими проблемами «догоняющего типа развития», с процессами модернизации, тем больше он «пропитывался» идеями консерватизма.

Охрана власти от узурпации какими-либо социальными группами или отдельной личностью (С.Л. Франк), подчинение власти не только праву и закону, но и христианской морали (П.Б. Струве, С.Л. Франк, С.Н. Булгаков) — именно в этих принципах концепция русского либерального консерватизма, а при смещении акцента — консервативного либерализма, отходит как от классического западного либерализма с его принципом индивидуализма, являясь все же по своему содержанию разновидностью либерализма, так и от «концепции Фра-зимаха», которая предполагала приоритет интересов власти над интересами подвластных и предшествовала теоретическим концепциям и практике тоталитаризма.

Некоторые российские и зарубежные политологи связывают возможности и будущее либерализма в России либо с утверждением основных идей русского либерального консерватизма, соединяющего ценности либеральной демократии и национальных государственных и духовных традиций, либо с усвоением ценностей «нового» либерализма, синтезирующего принципы классического либерализма и социал-демократии. По их мнению, в России нет либеральной традиции и общественных условий, благоприятных для развития либерального сознания. Поэтому необходим синтез для соединения экономического либерализма с духовно-культурным консерватизмом. Так, с точки зрения немецкого философа Г. Рормозера, «в России отсутствует автономная личность, сознательный индивид, который был бы способен договориться на разумных началах со всеми остальными и по поводу собственных интересов, и относительно того, что наилучшим образом отвечало бы общим интересам»12. Будущее либерализма в России он связывает с просвещенным консерватизмом.

Под консерватизмом понимается политическая идеология, выступающая за сохранение существующего общественного порядка, главным образом морально-правовых отношений, воплощенных в нации, религии, браке, семье, собственности. Оксфордский политический словарь акцентирует внимание на том, что консерватизм «приводит к возникновению способа мышления. который ставит перед всеми грандиозными предложениями и принципами вопрос: действительно хороша ли эта идея при данных конкретных условиях?»13.

Характерной особенностью большинства консервативных течений является неприятие гражданского индивидуализма, ослабляющего национальное государство, и признание индивидуализма в экономике. Свобода понимается

12 Рормозер Г. Новый консерватизм: вызов для России. М., 1996. С. 60-61.

13 Политика: Толковый словарь: Русско-английский. М., 2001. С. 263.

консерваторами как свободно избранное подчинение вышестоящему порядку, так как идеалом для них служит сильное государство, стоящее над обществом и регулирующее его конфликты.

Современный консерватор — носитель интегративного сознания. Для него интересы государства, нации, общества выше, чем интересы личности или социальной группы. Либералы же представляют общественно-политическую жизнь как состязание различных социальных групп, интересы которых выражаются общественно-политическими партиями и движениями, что расценивается в качестве гаранта стабильности общества.

Одна из наиболее влиятельных разновидностей современного консерватизма — неоконсерватизм — находится в плоскости между традиционным консерватизмом и либерализмом. Неоконсерваторы объединились на основе критики благотворительности государства, которая привела к опасности маргинализации неимущих, поддерживаемых социальным государством. Он возник потому, что традиционно-либеральные и традиционно-консервативные принципы перестали быть эффективными. Сегодня неоконсерватизм, представляющий важнейший срез либерально-консервативных установок, является идеологией тех, кто занял хорошо оплачиваемые посты и опасается за свое положение, полагая, что «государство всеобщего благосостояния» устранит естественные барьеры для социального продвижения.

Сейчас сложно однозначно разграничить консерватизм и либерализм. В современных обществах у них больше сходств, чем различий. В обоих случаях отстаиваются свобода индивида, конституционное государство, господство законов. Различаются они между собой в оценке путей, ведущих к цели, и трудностей в ее достижении. История свидетельствует, что основополагающие различия между консерватизмом и либерализмом заложены в их обязательствах перед определенным классом, в оценке происходящих изменений, в отношении к правительству.

Современные консерваторы выступают против укрепления государственной власти, которая ограничивает свободу индивида, создает коррумпированную бюрократию, сдерживает предпринимательскую инициативу излишним контролем, неспособна улучшить качество жизни. Свобода для консерваторов — это не самостоятельность автономного субъекта, а свободно избранное подчинение вышестоящему порядку.

Современные либералы полагают, что абсолютизация рыночной экономики ведет лишь к диспропорциям и усиливает беззащитность слабых, которых может поддержать государство.

В разных политических культурах консерватор воспринимается по-разному. Так, английский консерватор — это «защитник приоритетов рынка, индивидуальных и местных свобод от государственного контроля»14. Однако российский консерватор имеет мало общего с консерватором в западном обществе. На Западе консерватизм возник в ответ на многочисленные социальные изменения, потрясшие европейский порядок в связи с крушением феодализма. На ран-

14 Загородников А.Н. Либеральный консерватизм на Западе: истоки и перспективы // Либеральный консерватизм: история и современность. Материалы Всероссийской научно-практической конференции. М., 2001. С. 374.

нем этапе своего развития он отражал интересы дворянских кругов, но уже в XIX веке, приняв во внимание ряд положений классического либерализма, стал превращаться в идеологическое оружие буржуазии.

У новой России оказалось два прошлого — досоветское и советское. Поэтому трактовки консерватизма у исследователей этого идеологического течения различные. Так, российский консерватизм, принявший государственно-социалистический характер, тесно слившийся с национал-патриотизмом, представляет собой противоположность западному консерватизму.

Для российских консерваторов жизненно важными ценностями являются равенство, справедливость. Равенство понимается в социалистическом, перераспределительном смысле и заключается не в равенстве возможностей, а в равенстве результатов. Поэтому делается ставка на государственный патернализм как главное орудие распоряжения и распределения материальных и духовных благ. В политическом сознании консервативно настроенных россиян частная собственность связывается не с социальной активностью, ответственностью, стремлением к развитию, а с эксплуатацией.

Для западного консерватора большое значение имеют такие ценности, как кодекс чести, уважение к труду, сословная и профессиональная гордость. Российский консерватор органично и естественно воспринимает «солидарность» людей, которая была необходимым условием элементарного выживания многих из них. Именно «солидарность» является ключом к пониманию природы советского прошлого: коллективизма, духовности (идейности), долготерпения. Эти традиции, как считают российские консерваторы, начинают активно разрушаться, что и является источником переживаемых Россией трудностей.

Еще одной отличительной особенностью русского консерватизма выступает тысячелетняя традиция, связанная с идеалом православного государства и антизападничеством как ответом на регулярно воспроизводимые в истории вызовы со стороны романо-германской цивилизации.

Г. Рормозер считает, что либерализм функционирует, когда в обществе сохраняется нормальное положение с исправно функционирующими институтами и достигнут относительно высокий уровень благосостояния. Но как только оказывается под вопросом элементарное снабжение населения всем необходимым, как только отказывают институты и рушится общественная безопасность, либерализм становится беспомощен. «Справиться с кризисом такого масштаба, какой имел место в Германии в конце Веймарской республики или в России сегодня (1990-е гг. — Н.Б.), человечество, видимо, в принципе не в состоянии», — полагает немецкий философ15.

Современный либерализм не имеет ничего общего с теми отрицательными явлениями, которыми характеризуется российское общество. Сто лет назад Б.Н. Чичерин предупреждал о том, что насилие, нетерпимость и безумие часто прикрываются именем обаятельной идеи. Либерализм в этом смысле — не исключение. Он «является в самых разнообразных видах, и тот, кому дорога истинная свобода, с ужасом и отвращением отступается от тех уродливых явле-

15 Рормозер Г. Кризис либерализма / Пер. с нем. М., 1996. С. 85.

ний, которые выдвигаются под ее знаменем»16. Именно такая ситуация возникла в России в 1990-х гг., что нанесло либеральной идее непоправимый ущерб.

Автор солидарен с мнением М.М. Федоровой, утверждающей, что любое течение политической мысли должно быть рассмотрено не просто как филиация и развитие некоторых ее стержневых идей17. Оно должно рассматриваться в определенном социально-историческом контексте, соотнесенном с национально-культурной или региональной традицией. И консерватизм, и либерализм — поливариантны, многолики, и каждый из этих ликов или вариантов глубоко укоренен в исторической и культурной традициях той или иной страны. Данный момент представляется достаточно важным в современных условиях, когда идеологический вакуум, возникший из-за крушения государственной идеологии, пытаются заполнить различными идеологическими образованиями, ориентированными главным образом на западные образцы. При этом забывается, что либерализм всякий раз выступал в исторически- и национально-конкретном образе, который в другой исторической ситуации и на другой национальной почве мог быть расценен как консерватизм или крайний радикализм. Любая идея политической философии, а особенно такая, как идея свободы или равенства, также наполнена конкретно-историческим содержанием в зависимости от того, какие аспекты этого понятия (моральные, этические, политические, метафизические) выдвигаются на первый план. История политической мысли со всей определенностью показывает, что не существует готовых рецептов и истин на все времена и для всех народов.

Те, кто считает, что Россия настолько самобытна, что ей не дозволено развиваться с учетом опыта мировой цивилизации, уподобляется тем, о ком Д.С. Милль пишет: «Там, где люди живут и действуют не сообразно со своими характерами, а сообразно с преданиями или обычаями, там отсутствует один из главных ингредиентов благосостояния человечества и самый главный ингредиент индивидуального и социального прогресса»18.

Вне всяких сомнений, обычаи и традиции должны учитываться при решении тех или иных социальных, экономических и политических задач. В то же время нельзя игнорировать те очевидные истины, без которых невозможно оставаться современным обществом. Тот, кто поступает соответствующим образом потому только, что таков обычай, тот не делает выбора, а потому не стремится к лучшему. В числе первых священных принципов, которые должны быть отвергнуты, убежден Зигмунт Бауман, — это «верность традициям, привычным правам и обязанностям, связывающим людей по рукам и ногам, препятствующим движениям и ограничивающим инициативу»19. Только человек, пользующийся своими способностями, сознательно, по своему пониманию устраивает свою жизнь.

16 Чичерин Б.Н. Различные виды либерализма // Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997. С. 41.

17 Федорова М.М. Либеральный консерватизм и консервативный либерализм (сравнительный анализ английской и французской политической философии времен Великой французской революции) // От абсолюта свободы к романтике равенства (из истории политической философии) М., 1994. С. 82-83.

18 Милль Д.С. О свободе. СПб., 1900. С. 109.

19 Бауман З. Текучая современность. СПб., 2008. С. 10.

В любом случае трудно не согласиться с Д.С. Миллем, утверждавшим, что деспотизм обычая повсюду составляет препятствие к человеческому развитию, «находясь в непрерывном антагонизме с той наклонностью человека стремиться к достижению чего-нибудь лучшего, чем обычай, который, смотря по обстоятельствам, называется то духом свободы, то духом прогресса или улучшения»20.

По мнению историка русского либерализма В.В. Леонтовича, главным препятствием развития России в либеральном направлении являлись остатки того умственного склада, который возник по причине крепостничества, являвшегося, по сути, формой рабства21. Такой умственный склад не мог воспринимать сути свободы, ее необходимости и возможности реализации. В.В. Леонтович еще в середине 1950-х годов связывал будущее либерализма с «единственно настоящим либерализмом для России — либеральным консерватизмом»22.

В советский период власть стремилась сделать человека винтиком государственной машины — своего рода крепостным новой политической системы, что явилось продолжением политики царского самодержавия.

Современная неготовность общества к переменам в значительной степени объясняется тем умственным складом, который сложился в русском народе в течение последних столетий и который имеет, с одной стороны, склонность к анархии, а с другой стороны — к послушанию и подчинению, но не к самостоятельности и стремлению к самореализации. Как пишет Т.И. Заславская, «такие качества, как отсутствие гражданственности, конформизм по отношению к власти, нетребовательность и смирение, парадоксально сочетающиеся с неуважением к закону и чужой собственности, сформировались у россиян в первую очередь под влиянием многовекового рабства»23. Для России жизненно необходимым является преодоление рецидивов сложившейся ментальности.

Современное развитие невозможно без свободного гражданина, способного стать актором в политическом процессе, разумно сочетающего свободу и ответственность. Характерная для России «воля без ответственности» должна уйти в прошлое, уступив место правовому сознанию. Активная созидательная личность является необходимым условием политического развития России, личность, для которой стремление к свободе, к самораскрепощению будет сопровождаться повышением эффективности и ответственности политической власти, что в конечном счете позволит создать государство, способное предоставить людям свободу для развития своих способностей и потенциальных возможностей.

В современный период либерализм в значительной мере определяется методом разработки и проведения политики и в меньшей степени программным содержанием. Синтез либеральных и консервативных ценностей обеспечивает либерально-консервативному срезу идеологической мысли долгое будущее. Для России точками соприкосновения консервативного либерализма с либе-

20 Милль Д.С. Указ. соч. С. 138.

21 Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762-1914. М., 1995. С. 2-3.

22 Там же. С. 22.

23 Заславская Т.И. Современное российское общество: Социальный механизм трансформации. М., 2004. С. 60.

ральным консерватизмом возможны следующие: определение сфер и пределов государственного регулирования, поддержание общественного порядка и стабильности, продолжение экономических реформ, осуществление политической модернизации с учетом российских культурных особенностей.

Консервативный либерализм тяготеет к осторожным, медленным реформам, соизмеряющим свои шаги с реакцией общества на проводимые преобразования, так как быстрые изменения могут привести к разрушению существующего порядка с соответствующими представлениями о справедливости, что является взрывоопасным для общества. Он считает необходимым сохранить для большинства народа психологически комфортное состояние. В качестве критериев консервативного либерализма можно отметить поиск реальных сил, которые бы явились опорой в становлении цивилизованных рыночных отношений, инициаторами в предпринимательской деятельности, в повышении личной ответственности людей, в признании демократических ценностей. Его особенностью является стремление воплотить либеральные идеи через обращение к массовым ценностям, поэтому он избирательно относится к опыту западных обществ, отбирая лишь то, что отвечает органически сложившимся потребностям страны.

Вероятно, устойчивым и жизнеспособным сделает общество только такая общественная и культурная система, при которой либеральное и консервативное начала находятся в сбалансированных отношениях, когда существует либерально-консервативный консенсус, отстаивающий эволюционное изменение социально-политических отношений, снятие напряжения, достижение баланса сил и устойчивого развития общества.

Взаимопроникновением либеральных и консервативных идей проникнуто президентское Послание Федеральному Собранию Российской Федерации, с которым глава государства выступил 25 апреля 2005 года24. В качестве главной задачи определено построение свободного демократического государства, что подтверждает высказанные ранее приоритеты продвижения к свободному обществу свободных людей. Выбранный акцент на актуализации свободы для российского общества и либерализации «предпринимательского пространства», наряду с высказанными в предыдущем послании социально-экономическими мерами, позволяют говорить о либеральном наполнении программы, которой президент предлагал следовать в ближайшем десятилетии. В новых международных условиях Россия стремится соответствовать «гуманистическим ценностям, широким возможностям личного и коллективного успеха, выстраданным стандартам цивилизации», которые «могут дать нам единое экономическое, гуманитарное, правовое пространство». Обращение к сложившимся традициям, общественной нравственности и культуре наполняет консервативным содержанием программный документ: «При всех известных издержках уровень нравственности и в царской России, и в советские времена являлся весьма значимой шкалой и критерием репутации людей как на рабочем месте, так и в обществе, в быту. И вряд ли можно отрицать, что такие ценности, как крепкая дружба,

24 Послание Федеральному Собранию Российской Федерации, 25 апреля 2005 г. [Электронный ресурс]: Официальный сайт Президента России. URL: <http://archive.kremlin.ru/

арреаг8/2005/04/25/1223_уре633721уре633741уре82634_87049.8Ы;т1> (дата обращения: 26.04.2010).

взаимовыручка, доверие, товарищество и надежность, в течение многих веков оставались на российской земле ценностями непреложными, непреходящими». Завершается президентское послание утверждением о том, что Россия станет процветающей лишь тогда, когда успех каждого человека будет зависеть не только от уровня его благосостояния, но и от его порядочности и культуры, что является либерально-консервативным синтезом ежегодного послания.

Адаптация отдельных советских и исторически сложившихся российских ценностей к современным реалиям в контексте развития российского государства может составить консервативное наполнение той либеральной модели, о которой заявляет российская власть. Однако для реализации данной модели политическим субъектам необходимо научиться слушать и слышать друг друга, толерантно относиться к оппонентам, развивать в первую очередь те качества, которые в большей степени ассоциируются с либерализмом. Лишь после освоения индивидами этих качеств, которые в современном мире принято называть цивилизованными, возможно наполнение либерализма консервативным содержанием.

Без вождя во главе

На месте императора Александра IIнужен был человек типа Бисмарка – с железной волей и хваткой. «В этом, наверное, и заключается трагедия Александра как человека. Он был царем, но он не смог стать ни лидером, ни вождем», считает заместитель начальника Центра документальных публикаций РГАСПИ, доктор исторических наук Александр Репников

Портрет императора Александра II. Худ. Е.И. Ботман. 1866 (Фото предоставлено М. Золотаревым)

Почему, «разворошив муравейник» русской жизни, Александр II в итоге не сумел взять ситуацию под контроль? Не было хороших помощников или не хватало энергии и воли? Иными словами, кто в конечном счете оказался слабоват – окружение царя или он сам?

«Александр был царем, но не был вождем»

Фото: Наталья Львова

Есть мнение, что один из главных просчетов Александра состоял в том, что одним людям, зачастую либеральных взглядов, он доверял разработку реформ, а другим, более консервативно настроенным, проведение их в жизнь. Вы согласны, что это было так и что это было ошибкой?

– Да, действительно, если бы одни и те же люди могли участвовать на всех этапах – от формирования концепции до претворения ее в жизнь, реформы имели бы больше шансов на успех. Но проблема-то понятная: нельзя команду набирать только из либералов или только из консерваторов.

Соответственно, возникает вопрос взаимодействия между государственными чиновниками на всех уровнях: как избежать живого воплощения басни Крылова про лебедя, рака и щуку? Можно ли эту пеструю команду, состоящую из людей как либеральных, так и консервативных взглядов, заставить действовать в едином ключе? Вот для этого, мне кажется, у Александра II не хватало воли, не хватало того, чем должен обладать даже не обязательно монарх, а именно вождь.

Получается, что мы все равно упираемся в личность государя?

– Да.

И, при всем уважении, масштаб его личности не вполне соответствовал масштабу тех вызовов, которые он сам, собственно, и создал?

– Создал не только и не столько он, сколько эпоха. Император же открыл шлюзы, и начался этот потоп. Вода пришла в движение, все забурлило. Вешние воды, оттепель. (Кстати, сам термин «оттепель» – как раз из тех времен.) Так вот, когда оттепель началась и шлюзы были открыты, обнаружилась проблема: а в какой степени масштаб человека, стоящего во главе империи, соответствует тем преобразованиям, которые он сам же пробудил? Почему я упомянул слово «вождь»? Просто можно быть царем, но при этом не быть вождем, лидером, «железным человеком».

В этом, наверное, и заключается трагедия Александра II как человека. Он оказался не в силах совладать с этими вызовами. Да, он был царем, но не был лидером, не был вождем. Почему? Причин много, в том числе и его характер.

Нужен был человек типа Бисмарка – с железной волей и хваткой. Неважно, как бы его называли – «железный канцлер» или «железный министр», как писал потом консерватор Сергей Николаевич Сыромятников о Петре Столыпине. Но такого человека в тот момент не нашлось.

Есть ли связь между реформами Александра IIи последовавшими в начале ХХ века революциями? Бытует несколько подходов. Первый условно либеральный, согласно которому Александр не сумел завершить реформы и в результате Россия получила революцию. Второй – условно консервативный: мол, реформы не надо было и начинать, тогда бы, глядишь, и революции не было. И есть мнение, что любая модернизация порождает тяжелые социальные процессы. Тут возникают вопросы уже не к Александру II, а скорее к его преемникам, которые не сумели справиться с обрушившимися на них проблемами. Какое мнение вам ближе?

Объявление Манифеста об освобождении крестьян в московском Успенском соборе. По литографии В.Ф. Тимма (Фото предоставлено М. Золотаревым)

– На Александра II я бы не стал возлагать вину за то, что произошло через десятилетия после окончания его правления. Конечно, можно заложить бомбу под будущее, но в таком случае следует спросить у преемников: почему же они эту бомбу не выявили, не извлекли и не обезвредили? Это уже их ответственность…

После гибели Александра II был период, правда сравнительно недолгий, правления Александра III. При нем консервация общественной жизни (назовем ее консервативной стабилизацией) была неизбежна. Когда главу государства прилюдно убивают в его столице, сложно ожидать от наследника, его сына продолжения реформ. Тем более после знаменитого требования исполнительного комитета «Народной воли» и т. п. Было понятно, что маятник качнется в другую сторону. Так и произошло. Александр III, говоря словами Константина Леонтьева, «подморозил» – то есть стабилизировал – ситуацию. Начался экономический рост, стали строиться железные дороги, страна вырвалась в мировые лидеры по целому ряду показателей. Но нельзя делать ставку только на «подмораживание»! И очень многое зависело уже от Николая II.

В итоге мы все-таки упираемся не в личность Александра II, который действительно в 1861 году «разворошил муравейник» (можно до бесконечности спорить, надо было его ворошить или нет) и при этом не всегда оказывался на высоте положения. Мы не можем игнорировать личность его внука, Николая II. Потому что точка невозврата, на мой взгляд, была пройдена уже при нем…

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Захарова Л.Г. Александр II // Российские самодержцы. 1801–1917. М., 1993

Александр II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1995

«Цель власти всегда в том, чтобы сохранить систему»

Тем не менее реформы Александра IIна самом деле великие?

– Это, с моей точки зрения, действительно так, ведь одна только отмена крепостного права привела к колоссальным переменам – и не только в экономике, политике и внутренней жизни страны. Она изменила психологию людей. Представляете, люди жили в сложившейся в течение веков системе и вдруг эта система пошатнулась и рухнула.

Как писал Некрасов:

«Порвалась цепь великая, // Порвалась – расскочилася: // Одним концом по барину, // Другим по мужику!..»

Так что, когда было отменено крепостное право и стала формироваться новая система отношений, для современников это явилось поистине великим потрясением. Что уж говорить, люди жили при советской власти всего 70 лет, но, когда в 1991 году эта власть рухнула, происходящее многими воспринималось как мировая катастрофа. А тут – века!

Что касается великих реформаторов, то Петр I, Екатерина II и Александр II, безусловно, стоят в одном ряду. Но Александру в отношении посмертной славы повезло меньше: в советское время историки ставили ему в упрек, что он реформам не способствовал и даже им препятствовал. В СССР можно было признать Петра I великим, можно было положительно отзываться о реформах Екатерины II (тем более что на годы ее правления пришлись славные победы русской армии и флота, присоединение новых территорий и т. д.).

Это же были дела давно минувших дней. А писать об императоре Александре II, что он великий, считалось «политически неправильным». К тому же убившие его народовольцы долгое время воспринимались как герои – какой уж тут «великий»! Даже в учебниках тогда говорилось не про «реформы Александра II», а просто про некие реформы этого периода, словно они вдруг взяли и появились каким-то образом независимо от монарха. Тот же если в них и участвовал, то, что называется, через силу, нехотя.

А на самом деле как?

– На мой взгляд, конечно же, выбор, сделанный императором, во многом был именно его выбором. И в известной мере это был выбор трагический, если вспомнить, чем все обернулось для него в 1881 году.

Так или иначе, но при всех минусах реформ радость у людей от освобождения была. Не случайно в память об Александре II воздвигли большое количество монументов, в том числе и на народные, крестьянские пожертвования. И не забывайте, что самый знаменитый памятник – храм Спаса на Крови в Петербурге – тоже в какой-то степени именно народная память. Так что, отвечая на ваш предыдущий вопрос, скажу: это были великие реформы.

– Вторая распространенная характеристика реформ – «либеральные». Она корректна?

– Либеральные, да. Хотя при Александре II (как и, в свою очередь, при Александре III) была попытка сохранить некое равновесие. Это лишь с точки зрения советской историографии у нас были «качели»: сначала консерватизм Николая I, который привел к поражению в Крымской войне; потом пришел Александр II – и начались либеральные реформы; затем Александр III – и контрреформы.

Думаю, все-таки надо отказываться от такой упрощенной трактовки. Разумеется, правитель, как, наверное, и любой человек, занимающий ответственный пост и желающий, чтобы система, во главе которой он стоит, работала, не может опираться только на реформы или только на контрреформы, невозможно либо без конца набирать скорость, либо исключительно тормозить. Всякое правление характеризуется неким сочетанием средств и мер.

Элементы модернизации присутствовали даже в том периоде, который мы можем условно отнести к эпохе контрреформ. Точно так же, как элементы торможения, несомненно, присутствовали и в годы правления Александра II. И поэтому консерваторы (тот же воспитатель великих князей Константин Победоносцев, который всячески критиковал реформы), хотя и жаловались, что находятся не в фаворе, политическими изгоями не были.

Мне кажется, что при помощи ярлыков «либерал», «консерватор», «реформы», «контрреформы» – мы больше запутываем ситуацию, чем объясняем. В конце концов, цель-то у всех была одна: сохранить систему. Изменением или консервацией этого добивались – вопрос другой. Никто же не был самоубийцей. Александр II не хотел, чтобы все для него кончилось так, как кончилось. И Николай II, когда начал царствовать, не думал о страшном конце.

Страница манифеста 19 февраля 1861 года «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» (Фото предоставлено М. Золотаревым)

Им приходилось маневрировать, пытаясь сохранить традиционную систему отношений. Но проблема в том, что если уж начались изменения, то они рано или поздно должны были привести к тому, о чем писал Победоносцев, – к подрыву самих основ монархической власти. Об этом свидетельствует и опыт Европы, вспомним Францию, Англию.

«Консерваторы не могли критиковать государя публично»

На чем зиждилась консервативная критика реформ Александра?

– Главная рассматриваемая консерваторами проблема: вот дашь человеку свободу, а как он ею воспользуется? Во благо или во зло? Константин Победоносцев писал, что сначала нужно обратить внимание на человеческую нравственность, ибо, дав человеку свободу без нравственной основы, вы дадите ему свободу только для проявления низменных чувств. В самом деле, как люди, которым дали свободу, ею воспользовались?

Консервативный публицист Михаил Меньшиков, подводивший в 1909 году итог последних 50 лет, отмечал:

«Вообще средний человек за это полстолетие всюду в свете обнаружил себя не тем, как представляли его философы. Он вышел гораздо ниже благородной мечты о нем». Причину столь печального явления публицист усматривал не в «грехах правительства», а в том, что человек, «за редкими исключениями, крайне несовершенен», что совершенство «не есть, а его нужно достигать, притом с величайшими усилиями и долговременным обузданием своей природы – до окончательного перерождения ее в высший тип».

Возникал вопрос: насколько улучшения – будь то улучшения государственные или технические – способствуют совершенствованию нравственной природы человека? Или же не способствуют вовсе? Ведь деревенский мужик, пусть грубый и не очень образованный, мог быть более нравственным, чем мужик, который пошел в город и приобщился к кабаку, публичному дому и другим «прелестям» городской жизни. Об этом много размышлял в начале ХХ века Михаил Меньшиков.

Как консерваторы, государственники по определению, могли критиковать реформы, проводимые самим государем?

– Вы правы, в этом кроется еще одна проблема, причем в целом для консерваторов, а не только для консерваторов той эпохи. Они не могли публично критиковать монарха. Как бы негативно ни относились Константин Победоносцев, Владимир Мещерский и другие к Александру II, они не должны были его компрометировать, и поэтому, как правило, критика звучала лишь в частной переписке. В письмах, например, Победоносцева к Александру Александровичу, будущему императору Александру III, где учитель намекал бывшему ученику, что и курс, выбранный его отцом, неправильный, и двойная семейная жизнь императора не слишком привлекательна…

Многие консерваторы для критики использовали главным образом эпистолярный жанр. Ну и, конечно, доверяли свои мысли дневникам. Понятно, что дневник – это личные записи, однако публицисты и мыслители рассчитывали, что когда-нибудь эти записи все-таки будут опубликованы. В этом тоже специфика той эпохи: вот я не могу что-то сказать публично, но в дневнике я свою позицию на данный день и месяц четко обозначу, чтобы потомки знали мое отношение к происходившему.

Наконец, была критика не конкретно императора и даже не столько самих реформ, сколько демократической, парламентской системы в целом, к которой, как полагали консерваторы, Россия как к обрыву неуклонно движется. Победоносцев, в частности, называл эту систему «великой ложью нашего времени». И при этом консерваторы ссылались на Европу. Поскольку она уже прошла этот путь, на ее примере, по их мнению, можно было убедиться в пагубности такого выбора. Обычно указывали на Францию…

…где всегда одна сплошная революция.

– Целый ряд революций, казнь монарха и тому подобные «прелести». Любопытно, кстати, что Великобританию, где тоже казнили монарха, в связи с этим вспоминали не так уж часто. А вот Французская революция была неким символом. Тогда как для одних – символом свободы, равенства и братства, для других – символом безбожия, казней, тирании, падения нравственности и т. п.

Словом, Францию консерваторы использовали в качестве наглядного примера: далеко не надо было ходить – перед нами европейская страна. Ведь и мы – Россия после Петра – тоже европейская держава. Пугая французским опытом, философы и публицисты тем самым намекали: вот к чему это привело у них и вот что может быть у нас, если мы не остановимся.

«Движение по европейскому пути было неизбежно»

Неужели же консерваторы критиковали саму отмену крепостного права в середине XIXвека?

– И даже в начале ХХ века! Меньшиков писал: «В крепостное время народный труд и быт регулировались культурным надзором; преследуя лень, распутство и бродяжничество, помещики ставили народ в условия достаточного питания и здорового режима. После 1861 года народ был брошен без призора. Устои семьи пошатнулись, молодежь потянулась на фабрики».

То есть они хотели сохранить крепостничество?

– Нет, конечно, многие понимали, что крепостное право необходимо отменять. Хотя утверждения советских историков, что страна находилась в тяжелейшем кризисе, были известным преувеличением. На самом деле в тот период не было кризисной ситуации. Потом, уже при Николае II, да, она возникнет.

Однако по отношению к годам правления Александра II говорить в буквальном смысле, что, мол, если в данный момент крепостное право не отменить, то завтра нас сметут, было нельзя. Наоборот, как раз резкое изменение системы было чревато многочисленными проблемами, которые и проявились. Это и недовольство как со стороны помещиков, так и со стороны крестьян, которые теперь должны были отвечать сами за себя. А главное – распадалась уже сложившаяся система. Распадалась жестко. Хотя, на мой взгляд, столыпинские реформы были более радикальными.

Волостные старшины Бежецкого уезда Тверской губернии с мировым посредником А.Н. Трубниковым. Фотография из книги «Великая реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем», изданной к 50-летию отмены крепостного права (Фото предоставлено М. Золотаревым)

Крепостное право – это все-таки иерархия, некие клеточки. Победоносцев писал Николаю II в 1898 году о последствиях разрушения привычного уклада жизни: «В последнее время бессознательность миновала, умножились средства сообщения, и вопиющая разница между нищетою одних в большинстве и богатством и роскошью других в меньшинстве стала еще разительнее».

Он отмечал:

«Все это легло на массу страшною тягостью, в иных местах невыносимою. Душа народная стала возмущаться. Стали подниматься всюду вопросы: для чего мы страдаем? А другие обогащаются нашим трудом, кровью и потом? И к чему служат власти, которые в течение тысячелетий ничего не могли устроить для нашего облегчения? И к чему правительство, которое только гнетет нас податями, правителями, судами? И к чему, наконец, государство и всякая власть государственная?» Произошло то, что Константин Леонтьев называл «смесительным упрощением».

Сетуя на «реформенное 25-летие», философ утверждал: «Все низшее поднималось, все высшее – принижалось. Цензура была слишком снисходительна… Железные дороги усилили по всей России движение и быстрый обмен на западный лад. Капитализм впервые дал почувствовать свою всепожирающую силу». Страна пришла в движение. Но это движение обнажило колоссальное количество проблем, которые раньше в этих замкнутых стратах не были видны столь четко. Движение – это еще и обнажение всевозможных болячек, мусора, грязи.

Но что предлагали консерваторы? «Подморозить» страну? Считали, что не нужно вообще никаких изменений?

– По словам Сергея Витте, ставшего при Александре III министром путей сообщения и затем министром финансов, этот император говорил о Победоносцеве: «Отличный критик, но сам никогда ничего создать не может».

В какой-то степени, безусловно, проявлялось в критике консерваторов недоверие к любой самостоятельности. К той самой самостоятельности, которая может найти выражение в самоуправлении на местах, то есть в земстве, а также в судах, свободе печати. Но может выразиться и в буйстве, убийствах, богохульстве и прочем, подтверждение чему нам в избытке дали русские революции ХХ века. Всегда есть риск, что человек использует свободу себе и другим во вред. Дашь судам относительную свободу – начнут оправдывать преступников. Дашь земствам самостоятельность – начнут вести подрывную деятельность. Дашь людям свободу печати – начнут ругать власть и проповедовать пошлость.

Важно понимать, что консервативное мышление в определенной мере исходит из того, что в человеке заключено не только добро, но и зло и, как только пресс – государства, Церкви, Системы с большой буквы – ослабевает, просыпается в нем нечто негативное, разрушительное, «зверино-агрессивное», до поры этим прессом задавленное, загнанное внутрь.

А ведь это и случилось: стоило чуть-чуть отпустить вожжи, как все пошло именно так, как предполагали консерваторы. Самое худшее и началось я имею в виду охоту на царя.

– На мой взгляд, Александр II привел в движение механизмы, которые сам уже не мог в полной мере контролировать. И если в жесткой системе Николая I оппозиция в лице радикальных революционеров была невозможна (для них это закончилось бы плачевно задолго до того, как они начали бы готовить что-нибудь действительно серьезное, – вспомните судьбу кружка Петрашевского, членов которого арестовали всего лишь за опасные разговоры), то при Александре эта оппозиция не только проявилась, не только оформилась, но и вступила в активную борьбу с властью.

Памятник императору Александру II в Московском Кремле. До наших дней не сохранился (Фото предоставлено М. Золотаревым)

Получается, история подтвердила справедливость опасений консерваторов?

– Получается, что да.

Можно ли было пустить ход истории по какому-то другому руслу?

– В том-то и дело, что нет! Консерваторы вовсе не были глупыми людьми и понимали: хоть камнем ляг на пути этого потока, все равно рано или поздно поток камень своротит. Наиболее дальновидные из них, с тревогой предвидя неизбежность революционных потрясений, указывали на нестабильность монархии. Они, как и либералы, предполагали, что мы в конце концов пойдем по европейскому пути. Только либералы встречали такую перспективу с восторгом, а консерваторы – с ужасом. Выходит, и те и другие были уверены, что трон рано или поздно либо рухнет, либо превратится во что-то номинальное…

Беседовал Дмитрий Пирин

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Татищев С.С. Император Александр II, его жизнь и царствование. В 2 т. М., 1996

Ляшенко Л.М. Александр II, или История трех одиночеств. М., 2010 (серия «ЖЗЛ»)

Либерализм и консерватизм – возможен ли компромисс?

Голос сердца и голос разума

По нынешним временам узнать человека, вступить с ним в разговор это значит прежде всего определить, из какого лагеря он смотрит на мир и людей.

В плюралистическом обществе либерализм и консерватизм — наиболее наглядные проявления мировоззрения. Согласно опросам, 36% американцев считают себя консерваторами, 25 либералами, остальные — умеренные, чьи взгляды варьируются между двумя полюсами.

Известна поговорка «Если в молодости ты не либерал, у тебя нет сердца, если в старости не консерватор, нет ума». Но при взгляде на нынешнюю геронтологию во власти возрастные различия между либералами и консерваторами незаметны.

Мировоззрение связано с партийной принадлежностью. Около 50% демократов считают себя либералами, 38% — умеренными, 14% — консерваторами. Среди республиканцев 75% консерваторы, 20% умеренные, всего 4% либералы (Pew).

Большинство демократов придерживаются левых убеждений: за социальную справедливость в распределении доходов, усиление роли государства в социальной помощи гражданам. Большинство республиканцев — правые: защита частной собственности, усиление роли рынка и уменьшение роли государства, личная ответственность. Четверть американцев считают себя левыми, около 40% правыми, остальные — умеренные. Левизна ассоциируется у большинства с социализмом, риторика Сандерса и прогрессистов порой греет душу, но доверия не вызывает.

Политическая борьба усилила идеологическое размежевание. 92% республиканцев видят себя справа от среднего демократа, 94% демократов — слева от среднего республиканца. При этом треть в обеих партиях считает оппонентов «угрозой национальному благосостоянию». 98% правых голосовали за Трампа, один процент за Байдена, у демократов — с точностью до наоборот.

Религиозные группы в основном консервативны и к радикальным видениям и акциям относятся негативно. Но при этом христианская мораль во многом совпадает с провозглашенными моральными принципами социализма — неверием в праведность богатства, умеренностью в потреблении, помощью бедным и угнетенным.

Либерализм нашел много сторонников среди белых, поддерживающих права расовых меньшинств, иммигрантов, реформу правосудия. Но немало и консерваторов, отстаивающих устои и традиции, культурное наследие, семейные ценности и нравственные нормы.

В черной общине около 70% придерживаются либерально-демократической ориентации, но вместе с тем при широкой поддержке государтва уделяется большое внимание афроамериканской истории и культуре. «Национальная ассоциация цветных» и «Гарлем Ренессанс» избрали фараона Тутанхамона символом своей культуры, более древней, чем европейская.

Наиболее консервативны мусульманская община, азиаты, евангелисты. Евреи-ортодоксы заметны на улице, но в общине их только 8% и их влияние несопоставимо меньше, чем евреев-либералов.

Центральные СМИ перестали быть независимыми информационными источниками и стали корпоративными организациями и партийно-пропагандистскими ячейками, где либерализм доминирует. Включишь ТВ, раскроешь газету — сразу видны принадлежность и интересы. У консерваторов силы значительно меньше, но популярные радио-ток-шоу у них в руках. Знакомый редактор сказала: «Я ни с кем не согласна, но всех печатаю». Такая свобода дорого стоит: ни спонсоров, ни богатых рекламодателей.

Программы обучения в школах подчинены либеральной идеологии. Учителей консервативной ориентации менее 10%. В вузах либерализм доминирует и часто проявляется в агрессивном подавлении инакомыслия. Более 60% студентов и преподавателей, считающих себя консерваторами, говорят, что они не могут высказать свое мнение.

Самоцензура часто оказывается сильнее права на свободу слова. Согласно данным Института Катона, 62% американцев «боятся высказывать свои политические взгляды», более всех республиканцы — 72%. В нашей общине плюрализма и терпимости никогда не было, сегодня еще хуже: выскажись как думаешь, беды не оберешься. Но и в других общинах высказать необщее мнение часто рискованно.

Больше всех боятся высказаться белые, черные — меньше всех. И мужчины боятся больше, чем женщины. У кого привилегии, чьи права дискриминируют?! Чудны дела твои, господи…

Мы новый мир построим

Каким образом Америка, пуританская страна суровых нравов, восприняла либеральную идеологию, определяющую внутреннюю и внешнюю политику?

Хотя либерализм ослабил влияние религии, но в своем облике не потерял связь с библейским учением: «Возлюби ближнего, как самого себя». Либерализм ассоциируется с гуманизмом, состраданием, альтруизмом, общечеловеческими ценностями. Как философское направление он сформировался три века назад в эпоху крушения абсолютизма и оказал большое влияние на отцов-основателей Джефферсона, Мэдисона, Гамильтона.

Философия либерализма провозглашает жизнь, права и свободы человека высшими ценностями. На этой основе должны формироваться общественное устройство и законы, определяться пути развития. В теории либералы за священное право на собственность, но, дойдя до нынешнего беспрецедентного имущественного неравенства, они сегодня добиваются усиления контроля и регулирования со стороны государства.

Но в культуре и образе жизни свобода без берегов: однополые браки, аборты, наркотики, проституция, отрицание нравственных норм, право на помощь в самоубийстве. Глобализм и мультикультура — в этом либералы видят будущее человечества.

В последние десятилетия, когда в условиях либерального воспитания выросли поколения американцев, существенную роль играет чувство вины за изгнание и экспроприацию земель индейцев — коренных жителей, за столетия рабства и дискриминацию черных.

Чувство вины побуждало не только к покаянию, но и к практическим мерам. Индейцы оказались в резервациях, где пособия и льготы мало помогают интеграции и закрепляют их отчуждение. Безработица, уровень образования, алкоголизм, наркомания, суицид, заболеваемость здесь намного выше, а продолжительность жизни ниже, чем в других общинах.

Правительственые меры мало помогли черным в преодолении бедности, преступности, наркомании, распада семей. В такой атмосфере постоянно росли требования и активизм черной общины и им сочувствующих. Чувство вины дошло до поражающих воображение сцен: белые на коленях моют ноги черным.

Либерализм ставит благие цели, но мало учитывает природу человека. Библия не создает иллюзий: «Велико развращение человека на земле, и все помышления сердца были зло во всякое время». Но в воображении либералов господствуют прекраснодушные утопии.

«Какое мне дело до законов природы… если эти законы мне не нравятся», говорил герой «Записок из подполья». Достоевский видел в либерализме разрушительную силу. «Горы сравнять хорошая мысль… Все к одному знаменателю, полное равенство… И все вдруг начинают поедать друг друга»; «Мы пустим пьянство, сплетни, донос, мы пустим неслыханный разврат», — обещает герой «Бесов». Пересмотрел бы писатель-консерватор свои взгляды, ознакомившись с достижениями либеральной демократии? Или укрепился бы в своем прогнозе?

Принципами не поступимся, страну не отдадим

Консерватизм утверждает приверженность традициям и моральным нормам, преемственность, стабильность, личную ответственность, прагматизм и здравый смысл, уважение к историческому наследию, национальной культуре, отвергает радикализм и революции, быстрые решения. Частная собственность — залог свободы и сохранения цивилизации.

Признание несовершенства человека предполагает необходимость реалистического взгляда на построение общества, законы и управление. «Консерватор признает существующее зло в отличие от либералов, которые хотят заменить его другим»; «Дьявол, которого я знаю, лучше незнакомого дьявола».

Отцом неоконсервативного движения был Билл Кристол, редактор The Weekly Standard, автор многих консервативных работ. В 60-е годы некоторые либералы примкнули к неоконам, и те и другие были озабочены ростом радикализма и социалистических настроений и потерей влияния Америки в мире.

Неоконы требовали уменьшения налогов, большей свободы корпорациям, жестких мер в борьбе с преступностью, социалистическим влиянием. Особое внимание они уделяли продвижению демократии, смене авторитарных режимов, приоритету американских интересов. Неоконы сыграли большую роль в инициировании войны в Ираке и последующих военных акций за рубежом.

Сегодня самая заметная фигура в американском консервативном движении — Стивен Бэннон. В свою бытность главой «Брейтбарта» он опубликовал статью, в которой утверждалось, что «Дип стейт» — союз бюрократов, технократов и плутократов — пытается лишить американцев свободы. Он был главным советником Трампа по стратегическим вопросам. Когда он стал проблемой для Трампа, ему пришлось уйти и он занялся созданием международного союза за спасение Западной цивилизации. Бэннон с уважением относится к евразийским идеям Александра Дугина, сторонника национального государства и авторитарного управления.

Но вскоре Бэннон опять занялся Америкой, сосредоточив внимание на местном управлении и укреплении позиций Республиканской партии. Базой служат «МAGA» («Сделаем Америку великой опять») и евангелисты — «Один народ под властью Бога». В глазах либералов Бэннон — дьявол во плоти, и в общественном мнении он тоже фигура одиозная.

Но среди консерваторов есть и респектабельные организации и представители. Например, «Общество федералистов», пять членов Верховного суда были его членами. Судья Кларенс Томас олицетворяет хранителя консервативных устоев. Хотя большинство черных поддерживают либералов, он республиканец и твердо отстаивает свои убеждения и принципы.

В России консерватизм всегда опирался но тоталитарную власть и ортодоксальную церковь. Неудивительно, что самый строгий приговор либерализму вынес Федор Достоевский. В «Великом инквизиторе» (главе романа «Братья Карамазовы») писатель поставил вечные вопросы, от которых не уйти и поныне.

…Христос возвращается к людям, его узнают и приветствуют, но по приказу Великого инквизитора арестовывают. «Ты идешь в мир с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и прирожденном бесчинстве своем не могут и осмыслить, которого боятся и страшатся, ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы». «Люди малосильны, порочны, ничтожны, бунтовщики… Вечно неблагодарное людское племя… Свобода приведет людей к взаимному уничтожению».

Человеку и человечеству нужно еще много думать и работать, чтобы одолеть пороки и соблазны, чтобы научиться жить и пользоваться свободой для себя и другим во благо. Пока ни либералы, ни консерваторы с этой задачей не справились.

Консерваторы, а не либералы

В советское время изучать труды и идеи «московских славян», по понятным причинам, было непросто, но даже после полного устранения идеологических препятствий полноценной обобщающей работы по этой теме, написанной отечественным ученым, так и не появилось. Зато появилась переводная: по просьбе «Горького» Сергей Сергеев рассказывает о только что изданной и лучшей в своем роде книге «В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства», написанной в 1964 году поляком Анжеем Валицким.

Анджей Валицкий. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М.: Новое литературное обозрение, 2019. Пер. с польск. Константин Душенко

Это печально, но приходится признать: лучшие книги по истории русской политической мысли XIX — начала XX века написаны иностранцами. Уж как в СССР канонизировали (точнее, душили в объятиях) Герцена, а ни одна советская монография о нем не сравнится по глубине анализа и широте историко-культурного контекста с работой Мартина Малиа (при всей спорности некоторых ее положений). Что же говорить о «ренегатах» и «контрреволюционерах» вроде Петра Струве, о котором и вовсе ни одной отечественной книги не было и нет до сих пор! Русский читатель должен черпать знания об «Иоанне Крестителе всех наших возрождений» (так Струве величал Горький) в блистательном двухтомнике Ричарда Пайпса. Казалось бы, что может быть почвеннее, «русее», чем славянофильство Хомякова, Киреевских, Аксаковых? Но наиболее фундаментальное сочинение о нем написано представителем народа, который в нашем историческом самосознании нередко воспринимался (и воспринимается) как один из главных врагов, — поляком Анджеем Валицким, правнуком повстанца 1863 года, внуком петербургского зубного врача, учеником русского философа Сергея Гессена.

Причины этого прискорбного положения дел понятны. До Октября 1917-го научное изучение сравнительно недавних или даже современных идейных баталий только начиналось. СССР же был государством-«церковью» с марксизмом-ленинизмом в качестве официальной квазирелигии. Все прочие идеологии воспринимались как «ереси» или варианты «инославия», о которых либо вовсе нельзя заикаться, либо нужно обличать их несостоятельность и вредоносность. Большим научным достижениям такой подход способствовать не мог. Впрочем, коммунистическая цензура приказала долго жить, скоро как три десятка лет назад, практически все главные сочинения запретных некогда «инославных» и «еретиков» изданы, за потоком интересных архивных публикаций и исследований тех или иных специальных проблем трудно уследить, а капитальных синтезирующих трудов высокого уровня как не было, так и нет.

Что касается конкретно славянофилов, то они, конечно, считались «инославными» (и совершенно справедливо), но все же не такими отпетыми, как тот же Струве. Не дожившие до большевиков, они с последними не боролись, и, следовательно, их «реакционность» не была абсолютной. Кроме того, имелся еще один крайне деликатный момент. В споре западников и славянофилов советские коммунисты ретроспективно вроде как держали сторону первых, поскольку советский марксизм формально являлся вариантом западничества. Но у русского коммунизма была и теневая сторона: социалистическая революция в России прошла по-народнически, а не по-марксистски, а народничество, по согласному мнению Бердяева и Плеханова, незаконное дитя славянофильства. Да и дальнейшее бытие первого в мире социалистического государства мало сопрягалось с реалиями западного мира, настраивая скорее на мысли об «особом пути». Большой вопрос, насколько самобытнические веяния определяли сознание политического руководства СССР, однако нельзя не заметить, что уже с начала 1940-х годов со славянофилов начали осторожно снимать наиболее тяжкие идеологические обвинения.

Но только в 1970-е появились первые монографии разного качества — пока лишь только о литературном творчестве и эстетических воззрениях «московских славян» (филологам в советской гуманитарной науке традиционно дозволялось больше). Позднее к делу подключились историки, вышли две важные книги: Е. А. Дудзинской «Славянофилы в общественной борьбе» (1983) и Н. И. Цимбаева «Славянофильство» (1986, ранее тот же автор издал хорошую работу об И. С. Аксакове). Философы в доперестроечный период не сделали по теме почти ничего достойного упоминания, что трудно поставить им в вину, ведь уровень соблюдения догматов «ортодоксии» в этой среде был наивысший.

Таким образом, накануне перестройки ситуация с научным изучением славянофильства выглядела как будто и неплохо (забавно, но о западничестве к тому времени не вышло ни одной монографии!), были даже переизданы некоторые славянофильские тексты (опять-таки по ведомству эстетики и литературной критики), но ни все вместе, ни тем более по отдельности указанные выше работы не давали целостного представления об изучаемом феномене. Речь шла или о более или менее важных частностях или об относительной реабилитации «московских славян» с точки зрения «правоверия». Главный посыл лучших исторических работ от статьи С. С. Дмитриева 1941 года до упомянутой выше книги Н. И. Цимбаева: славянофилы — не реакционеры-крепостники, а своеобразные либералы, которых можно не только клеймить, но и — конечно, оговариваясь насчет их «классовой ограниченности» — изучать. Для убедительности такого вывода требовалось: 1) не придавать большого значения философско-исторической концепции славянофилов и, напротив, 2) выпячивать их прогрессивную практическую деятельность накануне и во время Великих реформ, а также 3) отсекать любых компрометирующих их «эпигонов» вроде Данилевского и Леонтьева.

Между тем еще в 1964 году в «братской социалистической Польше» вышла книга о русском славянофильстве, уникальная и по охвату материала, и по тщательности анализа, и по стройности синтеза, — «В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства» философа-русиста Анджея Валицкого. Но только сегодня, спустя 55 лет (!), она в полном объеме (в 1991 году ИНИОН микроскопическим тиражом выпустил ротапринтный сборник избранных глав из нее) появляется на русском (итальянский и английский переводы были сделаны еще в 1970-е!) в известной серии Historia Rossica издательства «Новое литературное обозрение». Почему же путь этой классической работы к русскому читателю оказался столь долгим?

Почему она не вышла у нас после 1985 года — большая загадка. Почему-то издатели выбирали другие книги Валицкого, учебник по истории русской мысли и монографию о философии права русского либерализма. Если же говорить о доперестроечных временах, то ситуация совершенно ясна: «Круг» не вписывался в рамки советского «правоверия». Книга была не то чтобы антимарксистской, но несомненно — немарксистской. Маркс и Ленин в ней, кстати, обильно цитируются, но не как «отцы церкви», изречения которых должны узаконивать выводы автора, а просто как влиятельные интеллектуалы, чье мнение имеет значение для понимания широкого исторического и философского контекстов исследуемой темы. Это были не ритуальные отписки, а вполне органические фрагменты научной работы. Даже сегодня интересно читать страницы «Круга», посвященные неожиданным параллелям во взглядах Маркса и Хомякова, Киреевского, Достоевского. Но гораздо большее значение для концепции книги играли другие авторитеты, вполне «инославные» — полузапретные в СССР Макс Вебер и Карл Мангейм и практически неизвестный советским гуманитариям Фердинанд Теннис. Идеи и понятийные категории именно этих мыслителей стали для Валицкого ключевыми при формулировании главного тезиса его книги.

Польский ученый не только нашел у Вебера и Тенниса, как и у Маркса, совпадения со славянофильскими трактовками тех или иных исторических феноменов, но и использовал «инославную» методологию для понимания самого учения «московских славян». В первую очередь речь идет про теорию Тенниса о Gemeinschaft («общности», «общине») и Gesellschaft («обществе»). Gemeinschaft — грубо говоря, «традиционное общество», основанное на «органических» связях, Gesellschaft — опять-таки, грубо говоря, «современное общество», основанное на «рациональных» связях. Славянофильство в таком контексте — одна из форм защиты Gemeinschaft против Gesellschaft, родственная другим европейским консервативным идеологиям позапрошлого столетия, возникшим «как ответ на рационалистически-индивидуалистическую философию Просвещения, Великую французскую революцию и индустриальную революцию в Англии», — например, немецкому романтизму. Пресловутый же славянофильский «либерализм», столь старательно реконструировавшийся советскими исследователями, автор книги называет «архаическим» и подчеркивает, что это был «либерализм» «в самом общем, туманном смысле этого слова; с либерализмом как исторически определенным общественным мировоззрением, мировоззрением буржуазным, он, в сущности, не имел ничего общего». Но, определив славянофильство как яркую разновидность европейского консерватизма, Валицкий не предал их обязательной марксистско-ленинской «анафеме», но академически, спокойно и вдумчиво проанализировал и, как уже говорилось выше, нашел у них «странные сближенья» с социалистическими учениями (не только марксизмом, но и народничеством): получалось, что все это разные формы «антикапиталистических утопий».

Отсюда напрашивался другой важный вывод: славянофильство, при всем своем пафосе «особого пути» и отталкивания от «гниющей Европы», явление именно европейской культуры. Такой тезис — не новость для русской мысли, об этом писали и Василий Розанов, и Николай Бердяев. А впервые на родство славянофильства и немецкого романтизма указал Федор Степун в статье 1910 года (эта работа, видимо, осталась для автора «Круга» неизвестной, во всяком случае ссылок на нее в книге нет). Но не забудем, что в 1964-м и Розанов, и Бердяев, и Степун находились в СССР под запретом, а советская гуманитарная наука почти не занималась сравнительным анализом культурных «надстроек»: любая идея — ведь всего лишь камуфляж экономических интересов! Зато утверждение Валицкого о «европеизме» славянофилов имело большой резонанс на Западе. Во-первых, оно противостояло традиционной польской русофобии: автор «Круга», по его собственным словам, «дистанцировался от распространенных в Польше представлений о цивилизационной чуждости России и даже исключительности ее исторического пути». Во-вторых, после появления английского перевода, рецепция книги (как подчеркивает Валицкий, «в полном соответствии с моими намерениями») сосредоточилась «на проблеме цивилизационно-культурной принадлежности России, и, следовательно, на вопросе о возможности преображения Советской России в духе европейских ценностей. Книга была безошибочно истолкована как довод в пользу того, что такая возможность существует, коль скоро даже славянофилы оказывались по существу (как выразился Флоровский) „звеном в истории русского европеизма”».

Подобную книгу не мог написать советский ученый (то есть теоретически мог, но только «в стол»). Впрочем, неплохо представляя себе узкий круг специалистов 1960-х — первой половины 1980-х годов по русской общественной мысли XIX века, я не могу назвать никого, кто был бы способен создать нечто подобное. При всем, как говорится, уважении… Ни Цимбаев, ни Б. Ф. Егоров, ни В. А. Кошелев, ни Ю. З. Янковский — я перечислил лучших! Но, справедливости ради, надо заметить: условия работы у польского исследователя были куда более благоприятные, чем у его русских коллег. В замечательно интересном предисловии к переводу «Круга» профессор Валицкий рассказывает вещи, поразительные для любого гуманитария, научная карьера которого протекала или начиналась в доперестроечном СССР.

Анджей Валицкий

В 1960 году ему, молодому философу и социологу, в рамках программы Фонда Форда довелось провести год на Западе. Он стажировался в Гарвардском, Колумбийском и Калифорнийском университетах, где познакомился с Ричардом Пайпсом и Джеймсом Биллингтоном, Гербертом Маркузе и Мартином Малиа, Александром Керенским и Глебом Струве, Питиримом Сорокиным и Георгием Флоровским (Валицкого подводит память, и он называет его Сергеем — жаль, что переводчик и редактор не исправили такую досадную описку). Именно во время этой стажировки он сделал первый набросок знаменитой книги, апробированный в качестве лекции в Беркли и опубликованный в California Slavic Studies. Потом был Оксфорд, где перспективного поляка опекал сам сэр Исайя Берлин. В 1964 году Валицкий благополучно защитил книгу в качестве докторской диссертации в варшавском Институте философии и социологии, после чего продолжал быть «выездным», и, например, в 1967 году вел научный семинар совместно с Берлиным (кстати, позднее лично редактировавшим английский перевод «Круга»). Новая книга польского ученого, о народничестве, вышла в Оксфорде. Если кто-нибудь расскажет мне похожую историю о советском философе 1960-х, специализирующемся на «инославии», я буду крайне удивлен.

В СССР рецепция идей, высказанных в «Круге», оказалась почти нулевой. Они полностью противоречили «либерализирующему» славянофильство мейнстриму, но, с другой стороны, по самой своей методологии не могли обрадовать и немногих замшелых догматиков, продолжавших настаивать на «реакционности» «московских славян». Странно, если бы пылких адептов «русской партии», мнивших себя наследниками Хомякова и Аксаковых, вдохновили аргументы в пользу европейского выбора России. Советские же «западники» от любых проявлений русского национализма шарахались, как черт от ладана. Так что неудивительно, что в отечественных работах по славянофильству Валицкий упоминался крайне редко.

В статье С. С. Дмитриева «Славянофилы» в 13-м томе Советской исторической энциклопедии (1971) читаем: «Польский историк А. Валицкий подверг анализу мировоззрение С. в целом, представив его как одно из проявлений „консервативной утопии”; идеи и мировоззрение С. анализируются им в сопоставлении с др. идеями и типами мировоззрений, но в отрыве от реальной обществ. -политич. деятельности С., что снижает значение и научную обоснованность такого анализа». В монографии Дудзинской фамилия Валицкого не встречается ни разу! Цимбаев упомянул польского коллегу дважды, причем за отказ признавать славянофилов либералами уличил его в «ошибке», «одностороннем мнении», не учитывающем «реальной действительности России середины XIX века», но без всякого разбора аргументации критикуемого. Несколько раз благожелательно ссылается на Валицого Ю. З. Янковский в книге «Патриархально-дворянская утопия» (1981, само название перекликается с «Кругом»!), вероятно, наиболее информативной и живо написанной славянофиловедческой советской работе (местами, правда, сильно испорченной агитпроповской риторикой), но анализа его концепции не предлагает.

Я вовсе не хочу сказать, что все советские штудии по славянофильству ничего не стоят в сравнении с трудом польского ученого — в лучших из них собрано много важных сведений о литературной, общественной, хозяйственной деятельности «московских славян», широко задействованы архивы, почти не используемые Валицким. Но в концептуальном отношении они провинциальны и унылы. (Подробнее об отечественной историографии славянофильства любознательный читатель сможет узнать из содержательного послесловия к «Кругу», написанного Андреем Теслей — кстати, автором отличной новейшей биографии Ивана Аксакова.)

И дело не только в концепциях, не только в том, что трактовка славянофилов как консерваторов гораздо лучше аргументирована, чем представление о них как о разновидности либералов. В отличие от советских монографий, книга Валицкого может быть интересна не исключительно специалистам, но и широкому кругу читателей с гуманитарными интересами. Прочитав ее, легко составить себе представление о главных славянофильских идеологемах и о специфике мышления и дискурса Хомякова, Ивана Киреевского, Константина Аксакова. О пореформенном, «практическом» славянофильстве в книге сказано не очень много, но все же общий его очерк дан. Таким образом, целостная картина истории важнейшего направления русской мысли нарисована. Ни в одной отечественной работе такой картины, увы, нет!

Кроме того, «Круг» ценен тщательно прописанным идеологическим контекстом, в котором развивалось славянофильство. Подробно рассказывается о предыстории славянофильской проблематики — от М. М. Щербатова до П. Я. Чаадаева, об особенностях мировоззрения западников, оппонентов «московских славян», о рецепции славянофильских идей в русском панславизме, почвенничестве Аполлона Григорьева и Достоевского, историософии Константина Леонтьева, философии Владимира Соловьева, о сложных, противоречивых связях славянофильства с его внебрачным ребенком — народничеством. Опять-таки ни одна отечественная книга не представит нам все это «в одном флаконе». Не говорю уже о ясности и стройности авторской мысли, не замутненной приспособлением к догматам «правоверия», прозрачности языка, которым все это выражено, за что нужно поблагодарить и переводчика — известного полониста К. В. Душенко (из замеченных мною мелких ошибок: фамилия автора биографии А. И. Кошелева — Колюпанов, не Колупанов).

Разумеется, Валицкий не закрыл эту тему. Его концепцию и в целом, и в частностях можно уточнять, дополнять или, напротив, оспаривать. В последние годы в России начался подъем интереса к славянофильству, что вряд ли случайно: вопрос о нашей цивилизационной идентичности звучит сегодня не менее остро, чем в эпоху Николая I. Издательство Пушкинского Дома и издательство «Росток» опубликовали несколько ценнейших выпусков из серии «Славянофильский архив», вышли или выходят собрания сочинений Ю. Ф. Самарина и И. С. Аксакова. Надеюсь, на основе этого во многом нового материала со временем родится русский ответ Анджею Валицкому. А пока поблагодарим автора за прекрасную польскую книгу, проникнутую любовью к русской культуре и надеждой на «преображение… России в духе европейских ценностей».

Что консерватизм Путина стремится сохранить?

Кас Мадде из Пенсильванского университета в исследовании европейского популизма назвал его «идеологией с тонким центром», мировоззрением, которое затрагивает только часть политической повестки дня и имеет тенденцию действовать в сочетании с «принимающими идеологиями». такие как национализм и социализм. Конструкция тонкоцентристской идеологии кажется вполне применимой к консерватизму Владимира Путина. Хотя это скупо набросано, нет причин сомневаться в Путине, когда он говорит, что для него это реально.Он заложен в том, что, по признанию самого Путина, является сводом мыслей, типичным примером которого является «огромное разнообразие». Путин, Буш, Джонсон и Орбан могут быть консерваторами, но они консерваторы по-разному.

Путинский консерватизм синергизирует, иногда, хотя и не всегда , с путинской стратегией сохранения власти и стабильности, с национализмом и его геополитическими устремлениями и тревогами, а также с полемикой по поводу исторической памяти и его прочтением революционных эксцессов российского прошлого.На других фронтах от него мало пользы — сдерживание Covid-19, борьба с инфляцией, оживление экономического роста и многие другие.

Смешение идей приводит к сложности и, чаще всего, к противоречиям. Например, в области памяти Путин прославляет Солженицына как великого русского патриота; он также хвалит Юрия Андропова, который был главой советского КГБ, когда молодой Путин присоединился к этой организации в 1975 году, через год после того, как Андропов организовал изгнание того же Солженицына на двадцать лет за границу.Путин восхваляет успехи Советского Союза в науке и промышленности и отпор иностранным врагам, осуждая Ленина за истребление унаследованных элит, признание поражения в Первой мировой войне и федерализацию империи. Он ценит русское православие и его вклад в национальное строительство, но явно помнит, что Россия — многонациональное и многоконфессиональное место.

Путин в конечном счете политик и лидер, а не академик. Его консерватизм следует оценивать соответственно.Это незавершенная работа и часть, но ни в коем случае не весь умственный аппарат, который он привносит в свою роль.

Этот материал был впервые опубликован 17 января 2022 года дискуссионным клубом «Валдай».

Восстание против либерализма: что движет нативистским поворотом Польши и Венгрии? | Европа

Летом 1992 года 29-летний венгр с политическими амбициями совершил свой первый визит в США. В течение шести недель он путешествовал по стране с кружком молодых европейцев, все расходы оплачивал Немецкий фонд Маршалла, аналитический центр, занимающийся трансатлантическим сотрудничеством.

Америка давно очаровывала Виктора Орбана, но он казался отстраненным и незатронутым, когда группа гуляла по центру Лос-Анджелеса, который еще не оправился от беспорядков Родни Кинга двумя месяцами ранее. Один голландский журналист, участвовавший в поездке, вспоминал, что восточноевропейцы в группе предпочитали тратить свои ежедневные стипендии на «плеер и другую электронику», а не на еду или модные отели. Свободный рынок и передовые технологии определенно привлекали Орбана больше, чем американские дебаты и борьба за равенство, справедливость или права цветных людей.

Безразличие Орбана к бедственному положению западных меньшинств стало более очевидным во время посещения индейской резервации Уматилла в Орегоне. Орбан и один из его попутчиков, польская журналистка Малгожата Боченек, выслушали жалобы местных жителей на экономическую несправедливость. Он ответил вопросами о распределении земли. Почему местные племена не разработали стратегию монетизации своих общих земель? В конце концов, это то, что венгерские мелкие землевладельцы, такие как его родители, делали с местными колхозами с момента падения коммунизма.Орбан начал набрасывать бизнес-план резервации, но когда его собеседники из Уматиллы не ответили энтузиазмом, он быстро потерял интерес.

Что больше всего очаровало Орбана во время остальной части поездки, так это высокая политика. Групповой тур завершился в июле в Нью-Йорке, где он присутствовал на Национальном съезде Демократической партии в Мэдисон-Сквер-Гарден и смотрел выдвижение Билла Клинтона под звуки Don’t Stop группы Fleetwood Mac. Волнение по этому случаю не обошло вниманием Орбана.Посещение США подтвердило его собственное желание стать премьер-министром Венгрии.

В то время характер привлекательности Запада для молодых жителей Восточной Европы менялся. В 1989 году, когда Орбан учился в Оксфордском университете по стипендии Фонда Сороса, западный консенсус поздней холодной войны — дерегулированный капитализм, социальная стабильность и национальные традиции — все еще господствовал. Это были ценности, которые он хотел вернуть в свою родную страну. Три года спустя, ко времени его поездки в США, сдвиг стал ощутимым.В то время как свободные рынки все еще господствовали, европейская и североамериканская культура перешла в более интроспективный режим. Орбану нравился клинтонизм как подход к управлению и экономике, но он мало интересовался западным дискурсом прав человека, дискуссиями о гендере и расе или наследием колониализма и Холокоста.

Энтузиазм Орбана в отношении американской экономики и равнодушие к американским культурным проблемам были признаком направления, в котором Венгрия и Польша в конечном итоге изберут направление в ближайшие десятилетия.В 1990-е годы эти две страны лидировали в Восточной Европе в проведении экономической шоковой терапии, продвигая рыночные реформы сверх того, что требовали их западные советники. Но в культурном плане польские и венгерские правые выбрали более консервативный курс. В результате обе страны продолжали считать себя глубоко европейскими, хотя и отдалились от либерализма в стиле ЕС.

Билл Клинтон и Виктор Орбан в Белом доме в 1998 году. Фото: Пол Дж. Ричардс/AFP/Getty Images

Спустя десять лет после посещения резервации Уматилла в Орегоне с Орбаном Малгожата Боченек стала советником президента Польши Леха Качиньского, который вместе вместе со своим братом Ярославом основал консервативную националистическую партию «Право и справедливость», которая сейчас пользуется поддержкой почти 45% польского электората.Партия Орбана «Фидес» имеет подавляющее большинство в две трети мест в венгерском парламенте. Обе партии проводят одинаковую политику: заполняют суды и СМИ проправительственными судьями и журналистами; вытеснение левых и либеральных НПО, ученых и университетов; нарушение Хартии основных прав ЕС путем ограничения или запрета доступа к абортам и отказа в юридическом признании трансгендеров; и игнорирование попыток европейских институтов привлечь их к ответственности за эти провокации.

В то же время четверо из каждых пяти граждан Польши и Венгрии поддерживают членство своей страны в ЕС. Для антилибералов в Будапеште и Варшаве целью является автономия в Европе, а не независимость за ее пределами.


Как революционеры 1989 года стали нативистами 2010-х и 2020-х годов? Есть несколько способов ответить на этот вопрос. В зависимости от рассказчика, это может быть рассказ о постепенном отчуждении, о вынужденном возвращении к эгоизму, вызванном внешним потрясением, или о юношеском бунте учеников против своих бывших учителей.

В своей книге 2019 года The Light That Failed болгарский политолог Иван Крастев и американский профессор права Стивен Холмс обосновали гипотезу восстания. Они утверждают, что переход от коммунизма к капиталистической демократии был вызван «либерализмом-подражателем». Восточные европейцы взяли на себя обязательство перенять обычаи, нормы и институты западного мира, процветанием и свободами которого они хотели наслаждаться. Проблема, по словам Крастева и Холмса, заключалась в том, что подчинение этому «имитационному императиву» было «по своей сути стрессовым» и «эмоционально тяжелым».Моделирование себя по внешнему идеалу должно было вызвать чувство стыда и негодования, когда результат не соответствовал недостижимо совершенному оригиналу. Столкнувшись с унижением постоянной неполноценности, Орбан и Качиньский использовали экономический и миграционный кризисы 2008–2015 годов, чтобы отвергнуть западный либерализм и продвигать нелиберальную альтернативу.

Крастев и Холмс считают эмиграцию из Центральной и Восточной Европы ключевым фактором привлекательности националистической политики. Десятилетия утечки мозгов вызвали демографическую панику, которая, по их мнению, усиливает опасения по поводу прибытия мигрантов с Ближнего Востока и Африки.Особенно в Венгрии антииммигрантская политика действительно шла рука об руку с усилиями по сдерживанию сокращения населения за счет низкой рождаемости и эмиграции. Орбан развернул амбициозную и популярную семейную политику, включающую национализацию клиник ЭКО, щедрые кредиты и налоговые льготы для молодоженов и многодетных семей. Орбан также предоставил гражданство более чем одному миллиону этнических венгров, проживающих в Словакии, Румынии, Хорватии, Сербии и Украине, создав диаспорное гражданское общество под руководством Фидес в том, что венгерские националисты называют «Великой Венгрией».

Тем не менее, в других странах миллионы граждан эмигрировали и не скатились в сторону нелиберализма. В период с 1989 по 2017 год Латвия потеряла 27% своего населения, Литва — 22,5%, Хорватия — 22% и Болгария — 21%. Но прибалтийские и восточно-балканские государства не изменились так, как Польша и Венгрия. Хотя нативизм присутствует, он не стал доминирующим направлением в национальной политике. В Болгарии проевропейское протестное движение стало второй по величине партией на парламентских выборах этой весной, и уходящий премьер-министр страны Бойко Борисов подчеркнул, что хочет, чтобы «евроатлантическая ориентация страны была ясно видна».Румыния, пятая часть жителей которой покинула страну с 1990 года, была захвачена не политикой диктатора, а яростными усилиями по борьбе с коррупцией и протестами в поддержку Брюсселя. Напротив, Польша и Венгрия, где антилиберализм продвинулся дальше всего, имеют одни из самых низких чистых показателей эмиграции в регионе.

Демонстрация крайне правых в Венгрии в феврале 2020 года. Фото: Бернадетт Сабо/Reuters

Миграция формирует нативистскую политику, но не объясняет полностью более широкий кризис либерализма.Эксклюзивная политика в отношении иммиграции проводится в большинстве европейских стран. Тем не менее, несмотря на общие антииммигрантские настроения, только в Великобритании, Польше и Венгрии националистические правительства вышли из Европейского Союза или отвернулись от его ценностей, и только в Будапеште и Варшаве был объявлен сезон открытых либеральных гражданских общества и верховенства права. Качиньский и Орбан выделяются среди европейских националистов не своим шовинизмом, а своими авторитарными действиями против внутренних оппонентов, европейских и международных институтов.

Правящие партии Польши и Венгрии стремятся к тому, что они считают более истинным разрывом с прошлым, чем призрачный переход 1989 года. Антилиберальный национализм в Восточной Европе — это больше, чем взрыв неконтролируемых страстей. Общим для обоих является убеждение, что на них выпала историческая задача и что конец коммунизма был только началом пути к национальному освобождению. Тот факт, что эти идеи были сформированы в переходное десятилетие, также предполагает, что нелиберальная демократия является целенаправленным проектом – чем-то не только реактивным, но и имеющим собственные четкие идеологические цели.


Восстание против либерализма началось в конце 1990-х и начале 2000-х годов, когда растущие фракции польских и венгерских правых стали требовать более жесткого разрыва с прошлым. Первое премьерство Орбана с 1998 по 2002 год, когда Фидес правила вместе с аграрно-консервативной Независимой партией мелких землевладельцев, способствовало ревизионизму Холокоста, расизму в отношении цыганского населения и поддержке крайне правого правительства Йорга Хайдера в соседней Австрии. Но поскольку Венгрия продолжала демонстрировать устойчивый экономический рост и вступила в НАТО в 1999 году, правая политика кабинета была быстро забыта в западных столицах.

В 2002 году его незначительное поражение на выборах от социалистов оставило Орбана озлобленным и убежденным в том, что реформированные коммунисты во всем венгерском обществе сговорились досрочно прекратить его пребывание в должности. Когда Венгрия вступила в ЕС в 2004 году, огромные европейские средства хлынули к группе либеральных политиков вокруг левоцентристского премьер-министра Ференца Дюрчаня, экономиста, который в 1980-х годах возглавлял Венгерский коммунистический союз молодежи. Во время перехода от коммунизма к демократии Дюрчань и его старые товарищи заработали небольшое состояние, управляя всплывающими консалтинговыми фирмами с такими названиями, как Eurocorp International Finance Inc.К середине 2000-х они были постоянными посетителями Давоса. Хотя такого рода перемены формы и экономический оппортунизм были распространены повсюду в Восточной и Центральной Европе, эти связи облегчили Орбану представление советского коммунизма и европейского либерализма как последовательных форм внешнего правления.

Как и в Венгрии, роль реформированных польских коммунистов в смягчении политического перехода к либеральной демократии в конечном итоге привела к радикализации правых. В 1997 году консервативные мыслители впервые начали призывать к «четвертой польской республике» вместо третьей итерации, последовавшей за концом коммунизма.Четыре года спустя Лех и Ярослав Качиньские основали «Право и справедливость», обещая радикальное очищение и политическое обновление польского общества. Цель Качиньских состояла в том, чтобы использовать всю мощь исполнительной и законодательной власти для окончательной расплаты с «загрязнителями» государственного социализма. В течение многих лет Конституционный суд Польши ограничивал попытки очистить государственные учреждения и гражданское общество от всех, кто связан с коммунистическими ассоциациями, процесс, известный как люстрация. Эта защита получила поддержку законов ЕС, защищающих личное достоинство и неприкосновенность частной жизни.

Когда Закон и Справедливость впервые пришли к власти в 2005 году, люстрация вышла на новый уровень. Был предложен закон, который потребовал бы, чтобы 350 000 государственных служащих, журналистов, ученых, учителей и государственных менеджеров заявляли о прошлых политических ассоциациях, какими бы мирскими они ни были, под страхом потери работы. Широко распространенное сопротивление прогрессивной элиты Польши этой глубоко навязчивой чистке помогло отстранить Кащинских от власти в 2007 году в пользу либеральной проевропейской Гражданской платформы во главе с Дональдом Туском.

Лех и Ярослав Качиньские, основавшие Польскую партию «Право и справедливость», в качестве депутатов парламента в 2005 году. Фото: Яцек Турчик/EPA

Эта неудачная первая попытка массового очищения польского общества стала фоном для новой атаки «Права и справедливости» на судебную систему страны. с 2015 года, что привлекло больше международного внимания. Но нелиберальная повестка «Права и справедливости» не была, как хотели Крастев и Холмс, реакцией на западное подражание. Именно стремление польских антилибералов к более радикальному искоренению коммунистического прошлого за счет игнорирования защиты ЕС привело их к тому, что они сваливают суды страны и нападают на прогрессивное гражданское общество.Как и в Венгрии, именно то, что сделало переход от коммунизма к либеральной демократии таким мирным, — его переговорный характер — предоставило восставшим националистическим правым мощное обвинение в первородном грехе. В этом мифе о ренегатах 1989 год был не чистой передачей власти, а массовым обелением элиты. На карту поставлена ​​не западная идентичность — то, в чем поляки никогда не сомневались, — а то, кто готов присоединиться к очищенному польскому национальному государству.


В конце концов, противостояние Польши и Венгрии нормам ЕС и гражданским правам не породило, как среди сторонников Брексита, соответствующего стремления к экономическому суверенитету.Финансовый кран Брюсселя просто был слишком прибыльным, чтобы сопротивляться. Даже когда Орбан демонтировал либеральные институты, он привлек огромные суммы фондов ЕС, чтобы расправить гнезда лояльной олигархии магнатов и агропредпринимателей, связанных с Фидес. Консервативные националисты в Польше также заручились материальной поддержкой политического и экономического союза, влияние которого они регулярно атакуют.

Эта нечувствительность к политическому поведению является результатом того, как ЕС выплачивает средства своим членам.Деньги выделяются крупными траншами, которые направляются в течение многих лет в соответствии с заранее составленными планами расходов и вложений; краткосрочные политические трения между национальными правительствами и Брюсселем не меняют этих долгосрочных прав. В период с 2007 по 2020 год государства-члены Восточной Европы получили 395 миллиардов евро, половина из которых досталась Венгрии и Польше.

Митинг сторонников партии «Право и справедливость» в Варшаве, Польша, 2016 год. Фото: Чарек Соколовски/AP

В конце 2020 года стало ясно, насколько сложно стало сдерживать антилиберализм внутри ЕС.Когда лидеры ЕС подготовили беспрецедентный бюджет в размере 1,8 трлн евро и пакет мер стимулирования в ответ на пандемию, Будапешт и Варшава чуть не сорвали переговоры. Возражая против механизма, который привязывал бы финансирование к соблюдению ими верховенства закона, Польша и Венгрия пригрозили наложить вето на весь бюджет ЕС на следующие шесть лет.

Будучи государствами-членами, Польша и Венгрия утверждали, что они имеют полное право на свою часть финансирования; нелиберальные правительства оказались свободно говорящими на языке права и договорных прав.В конечном итоге противостояние было преодолено благодаря принятому в последнюю минуту «заявлению о толковании», гарантирующему, что механизм санкций верховенства права должен быть одобрен Европейским судом, прежде чем он может быть применен. Неясно, будут ли такие меры приняты в ближайшее время, если вообще будут приняты.

В настоящее время финансирование будет осуществляться с относительно небольшими условиями. Борьба между либералами и антилибералами в Восточной Европе продолжится на ее главном поле битвы: политических, правовых и культурных институтах.Как показала общенациональная забастовка женщин против запрета абортов организацией «Право и справедливость» в октябре 2020 года, это острая и важная борьба. Однако не вызывает сомнений характер экономической модели региона. И либералы, и нелибералы согласны с тем, что после падения коммунизма единственный путь развития, оставшийся для их обществ, — это капиталистический.


Если Крастев и Холмс рассматривают негативную реакцию Польши и Венгрии на западный либерализм как психологическую реакцию, то известный немецкий историк Филипп Тер предлагает другое объяснение.По его мнению, новый национализм является реакцией не столько на подражание, сколько на подверженность целых обществ превратностям мирового рынка. В своей книге Das Andere Ende der Geschichte («Другой конец истории») он пишет, что нативистское право имеет «согласованное мировоззрение, которое можно охарактеризовать как набор обещаний защиты и безопасности».

Тер утверждает, что быстрый переход от государственного социализма к рыночному капитализму вызвал стремление к самозащите.Признаки народного бедствия стали заметны на выборах в нескольких странах в 1993 и 1994 годах. Польские и венгерские избиратели избрали левоцентристские кабинеты со значительным составом бывших коммунистов, но это не принесло особой защиты. Польская приватизация замедлилась, но не прекратилась. В Венгрии новое правительство вскоре протолкнуло более жесткий пакет мер жесткой экономии. Иной курс был взят в Словакии, где премьер-министр Владимир Мечьяр не только порвал с неолиберализмом своего чешского коллеги Вацлава Клауса, но и расколол единое чехословацкое государство на две части.Во всех отношениях годы правления Мечьяра в Словакии 1990-х годов были предвестниками современного нелиберализма, сочетающего популизм, национализм и защиту благосостояния, чтобы замаскировать все более авторитарное правительство. Именно из-за произвола Мечиара Словакия была признана непригодной для членства в НАТО в 1999 году; страна присоединилась к организации на пять лет позже, чем ее коллеги из Центральной Европы.

Переход Восточной Европы к свободному рынку в 1990-х годах был затруднен из-за местной слабости предпочитаемого либерализмом агента капиталистической трансформации — буржуазии, владеющей собственностью.Социологи Иван Селени, Гил Эяль и Элеонора Таунсли описали эту задачу как задачу «создания капитализма без капиталистов». Первоначально западноевропейские фонды отдавали предпочтение расширению рынка, а не демократизации: с 1990 по 1996 год всего 1% международной помощи Европейского союза для бывших социалистических государств направлялся на финансирование политических партий, независимых СМИ и других общественных организаций. Но по мере развития рынков средний класс оставался анемичным.

Тридцать лет спустя блага свободной экономики были разделены очень неравномерно; разрыв в доходах между городом и деревней в Восточной Европе больше, чем где-либо еще на континенте.Тем не менее, вездесущность рыночного мышления в регионе — свершившийся факт. В знаменитой речи в июле 2014 года, в которой говорилось о необходимости принятия Венгрией «нелиберальной демократии», Орбан предсказал, что «общества, основанные на принципе либерального способа организации государства, не смогут поддерживать свою конкурентоспособность на мировом рынке в следующих лет, и, скорее всего, они потерпят неудачу», и заявил: «Мы ищем… форму организации сообщества, которая способна сделать нас конкурентоспособными в этой великой мировой гонке».

Начало истории: перерезание забора из колючей проволоки на венгерско-австрийской границе в 1989 году. Фото: Карой Матуш/EPA

Тем не менее было бы неправильно приписывать этот переход к глобальному капитализму исключительно вестернизации. В своей книге «1989: глобальная история Восточной Европы , » Джеймс Марк, Богдан Якоб, Тобиас Рупрехт и Любица Спасковска не оставляют сомнений в том, что интерес восточноевропейских элит к капитализму предшествовал их принятию демократии. Бюрократы-реформисты при позднем социализме смотрели прежде всего на Восточную Азию.Успехи Китая Дэн Сяопина стали примером для более поздних экономических реформ Горбачева. В 1980-х годах польские и венгерские рыночные реформы были частично смоделированы по образцу Южной Кореи, чей авторитарный капитализм достиг высоких уровней экономического роста.

Восточная Европа не просто выбрала другие регионы в качестве конечной цели. Его переход в 1990-х годах стал «новым глобальным сценарием» для стран Африки, Латинской Америки и Азии. Правящие элиты и оппозиционеры от Мексики до Южной Африки восприняли политическую демократизацию и экономическую либерализацию Восточной Европы как путеводную звезду.Со временем жители Восточной Европы достигли положения, когда они могли предлагать свой собственный опыт в качестве совета другим. В 2003 году архитектор неолиберальных реформ в Польше Лешек Бальцерович посетил Вашингтон, округ Колумбия, чтобы предложить, как США должны перестроить иракскую экономику. Во время «арабской весны» Лех Валенса посетил Тунис, «чтобы рассказать им, как мы это сделали», по словам тогдашнего министра иностранных дел Польши Радослава Сикорского, который прилетел в Бенгази, чтобы дать совет ливийцам, свергнувшим Каддафи.

Тот факт, что жители Восточной Европы в конце концов стали послами Запада, укрепил веру в то, что 1989 год был давно ожидаемым возвращением в естественный культурный дом.Но этот поворот был начат задолго до конца коммунизма. В 1970-х и 80-х годах чехословацкая, польская и венгерская элиты и диссиденты неуклонно отказывались от антиимпериализма и социалистической солидарности с третьим миром и вместо этого подчеркивали свое «общеевропейское наследие».

Этот акцент на высокой европейской культуре имел явный антиафриканский и антиисламский подтекст. В 1985 году министр культуры Венгрии заявил, что «Европа обладает культурным наследием… особым интеллектуальным качеством — европейским характером».Во время визита в Будапешт два года спустя испанскому королю Хуану Карлосу показали валы, которые войска Габсбургов захватили у османов в 1686 году — коммунистический праздник борьбы христианской Европы против ислама. Наблюдая за свирепостью афганских моджахедов, румынский диктатор Николае Чаушеску предупредил, что исламский мир «насчитывает миллиард человек, и они фанатики. Результатом может стать затяжная война».

Тем временем румынские эмигранты напали на самого Чаушеску как на иностранного правителя, навязавшего их стране «тропический деспотизм».Диссидент Ион Виану писал в 1987 году, что «Румыния сегодня больше похожа на африканскую страну, чем на европейскую». Он выступал против «дезорганизации общественной жизни, неспособности администрации поддерживать свою активность на уровне старого континента; состояние дорог, убожество на улицах… пустые магазины, повсеместное взяточничество; произвол полиции». Все это, писал он, напомнило ему о Гаити. «Румыны с западными идеалами составляют своего рода молчаливое большинство в сегодняшней Румынии.”

Еще до падения коммунизма у многих восточноевропейцев возникло новое чувство культурной принадлежности. Это растущее отождествление их стран с европейскими и христианскими объясняет, почему за последнее десятилетие антииммигрантская риторика о «Европе-крепости» для защиты от мигрантов из Африки и Ближнего Востока нашла в регионе благодатную почву.


Таким образом, в долгосрочной перспективе 1989 год стал моментом, когда Восточная Европа закрылась от старых влияний и открылась для новых идей.От социалистического планирования и международной солидарности с развивающимся миром отказались, а отождествление с более узкой европейской цивилизацией шло рука об руку с интеграцией в либерализованную мировую экономику. Страны Восточной Европы до сих пор демонстрируют это сочетание открытых и закрытых характеристик. Венгрия является ярким примером такого гибридного подхода: при Орбане она отказалась от либеральной идеи открытого общества, но, тем не менее, осталась прочно связанной с транснациональной европейской автомобильной промышленностью, а также с военными сетями атлантизма благодаря членству в ЕС и НАТО.

Орбан еще больше усложнил вопрос о своей международной лояльности, поддерживая тесные связи с Москвой и Пекином. Россия снабжает Венгрию энергией, а китайские госкапиталисты сделали Венгрию региональным центром усилий Huawei по распространению технологии 5G в Европе. Будапешт также является конечной точкой новой балканской железной дороги, которая проходит от греческого порта Пирей через Белград и является частью широкомасштабной китайской инициативы «Один пояс, один путь», масштабного строительства инфраструктуры по всему миру для стимулирования торговли.Строительство этой грузовой железной дороги стоит 2% ВВП, что делает его крупнейшим инвестиционным проектом в истории Венгрии.

В середине марта 2020 года, когда коронавирус распространился по Европе, Венгрия закрыла свои границы для въезда всех неграждан. Пока Венгрия находилась на карантине, единственными иностранцами, допущенными в страну, были 300 южнокорейских инженеров, которым было поручено завершить ускоренное открытие второго в стране завода по производству аккумуляторов для электромобилей.

Недавно корейские конгломераты перебрались в Венгрию и Польшу, зарекомендовав себя как основные поставщики аккумуляторов для европейской автомобильной промышленности.Поскольку VW, Audi, BMW, Mercedes-Benz и Renault требуют аккумуляторов, польское правительство также отказалось от карантинного требования, чтобы позволить специалистам корейской химической компании LG Chem продолжить работу на крупном заводе недалеко от Вроцлава, проект стоимостью 2,8 млрд евро, поддерживаемый Европейский инвестиционный банк. Спустя 35 лет после того, как восточноевропейские экономисты рассматривали Сеул как модель авторитарного капитализма, южнокорейские промышленные гиганты активно входят в регион.

С самого начала пандемии либеральные комментаторы часто предупреждали о риске того, что национализм и конфликт великих держав приведут к краху международного политического и экономического порядка.Но вместо такой драматической деглобализации мы, скорее всего, увидим, как националистические лидеры по всему миру будут строить политически закрытые общества, основанные на открытой экономике: глобализация без глобалистов.

Предыдущая версия этой статьи изначально была опубликована в n+1

Следите за длинным чтением в Твиттере на @gdnlongread, слушайте наши подкасты здесь и подписывайтесь на еженедельную рассылку длинного чтения здесь.

Николай I (Россия) | Энциклопедия.com

(1796–1855), царь и император России с 1825 по 1855 год.

Николай Павлович Романов пришел к власти в результате восстания декабристов 1825 года и погиб во время Крымской войны. Между этими двумя событиями Николай стал известен во всей своей империи и мире как квинтэссенция автократа, а его николаевская система — как самая репрессивная в Европе.

Когда Николай I был на смертном одре, он сказал последние слова своему сыну, ставшему вскоре Александром II: «Все трудное, все серьезное я хотел взять на свои плечи и оставить вас мирным, благоустроенным, и счастливое царство.Провидение распорядилось иначе. Теперь я иду помолиться за Россию и за всех вас». Ранее в тот же день Николай приказал привести все гвардейские полки в Зимний дворец для присяги новому царю. Эти слова и поступки многое раскрывают в личности Николая. и его царствование.Николай был царем, одержимым порядком и военными, и его тридцать лет на престоле принесли ему репутацию европейского жандарма.Его страх перед бунтом и беспорядком, особенно после событий его восхождения на престол , повлияет на него до конца его правления.

образование, декабрь 1825 г. и правление

Николай I не был предназначен быть царем и не был им воспитан. Николай родился в 1796 году и был третьим из четырех сыновей Павла I. Два его старших брата, Александр и Константин, получили воспитание, достойное будущих правителей. В 1800 году, напротив, Павел назначил генерала Мэтью И. Ламсдорфа ответственным за образование Николая и его младшего брата Михаила. Ламсдорф считал, что образование состоит из дисциплины и военной подготовки, и ввел строгий режим для двух своих обвинений, включая регулярные избиения.Таким образом, Николай научился уважать военный имидж, который культивировал его отец, и необходимость порядка и дисциплины.

Хотя Николас учился по более традиционным предметам, он откликался только на военную науку и военную подготовку. В 1814 году, во время войны с Наполеоном, он отказался от гражданской одежды и появлялся только в своей военной форме, которую он сохранил. Николай также жаждал во время войны 1812 года увидеть действия в защиту России. Его брат, Александр I, хотел, чтобы он остался в России до окончания военных действий.Николай присоединился к русской армии только на праздновании победы в 1814 и 1815 годах. Молодой Николай дебютировал в качестве полководца и был впечатлен зрелищем и демонстрацией политической мощи России. Для Николаса, как заметил Ричард Вортман, эти парады стали пожизненной моделью демонстрации политической власти.

После войны Николай вошел в жизнь русского великого князя. Он совершил поездку по своей стране и Европе между 1816 и 1817 годами. В 1817 году Николай женился на принцессе Шарлотте Прусской, которая была крещена как великая княгиня Александра Федоровна.В следующем году, в апреле 1818 года, у Николая первым из братьев родился сын Александр, будущий Александр II. Следующие семь лет семья жила спокойной жизнью в петербургском Аничковом дворце; Позже Николас утверждал, что этот период был самым счастливым в его жизни. Идиллия была нарушена лишь однажды, в 1819 году, когда Александр I удивил своего брата известием о том, что он, а не Константин, может быть наследником российского престола. У Александра и Константина не было сыновей, и последний решил отказаться от своих прав на престол.Это соглашение не было обнародовано, и его двусмысленность позже будет преследовать Николая.

Александр I скончался на юге России в ноябре 1825 года. Известие о смерти царя несколько дней шло в столицу, где вызвало смятение. Столь же ошеломляющим было открытие, что Николай станет преемником Александра. Из-за тайного соглашения в Петербурге ненадолго воцарился беспорядок, и Николай даже присягнул старшему брату. Только после того, как Константин снова отрекся от престола, Николай объявил, что 14 декабря станет новым императором.

Это решение и неразбериха вокруг него дали группе заговорщиков шанс, которого они добивались несколько лет. Ряд русских офицеров, желавших политических перемен, которые превратили бы Россию из самодержавия, восстали против мысли о том, что Николай станет царем. Его любовь к военному и казарменному менталитету не сулила реформ, поэтому 14 декабря три тысячи офицеров отказались присягнуть Николаю. Вместо этого они вышли маршем на Сенатскую площадь, где призвали принять конституцию и сделать Константина царем.Николай действовал стремительно и безжалостно. Он приказал конной гвардии атаковать повстанцев, а затем открыть артиллерийский огонь, убив около сотни человек. Остальные повстанцы были схвачены и арестованы, а другие заговорщики по всей России были заключены в тюрьму в течение следующих нескольких месяцев.

Хотя восстание декабристов оказалось безрезультатным, его призрак продолжал преследовать Николая. Его первый день у власти принес замешательство, беспорядок и бунт. В течение следующего года Николай проводил политику и демонстрировал характеристики, которые определили его правление.Он лично руководил допросами и наказаниями декабристов и сообщал своим советникам, что с ними следует расправиться беспощадно, поскольку они нарушили закон. Пятеро лидеров были казнены; десятки отправились в постоянную сибирскую ссылку. В то же время, когда он добивался справедливости против декабристов, Николай установил новую концепцию имперского правления в России, которая опиралась на плац и двор как на средство демонстрации власти и порядка. В течение первых нескольких месяцев своего правления он инициировал церемонии и смотры военной и династической мощи, которые стали отличительными чертами его правления.Прежде всего восстание декабристов убедило Николая в том, что России нужны порядок и твердость и что их может дать только самодержец.

Николаевская система правления строилась на этих идеях и на недоверии царя к русскому дворянству после восстания декабристов. Николай поставил ряд министров на важные посты и полагался почти исключительно на них в управлении. Он также использовал для управления Собственную Его Величества канцелярию, частное бюро для личных нужд царя.Николай разделил Канцелярию на отделы для осуществления личного контроля над функциями управления: Первый отдел продолжал отвечать за личные нужды царя, Второй отдел был создан для принятия законодательства и кодификации русских законов, а Четвертый отвечал за благосостояние и благотворительность. Третья секция, созданная в 1826 г., получила наибольшую известность. Перед ним стояла задача обеспечивать соблюдение законов и охранять страну, но на практике Третий отдел делал гораздо больше. Третье отделение, возглавляемое графом Александром Бекендорфом, расставило шпионов, следователей и жандармов по всей стране.По сути, Николай установил в России полицейское государство, хотя оно и не функционировало эффективно.

Именно через Вторую Секцию Николай добился самой заметной реформы своего правления. Созданное в 1826 г. для устранения беспорядка и неразберихи в правовой системе России, проявившейся в восстании декабристов, Второе отделение составило новый Судебник, который был обнародован в 1833 г. Николай назначил главой Михаила Сперанского, бывшего советника Александра I. комитет.Новый свод не столько создавал новые законы, сколько собирал все те, что были приняты со времени последней кодификации 1648 года, и классифицировал их. Изданная в сорока восьми томах с дайджестом, Россия имела единый и упорядоченный свод законов.

Николай стал воплощением самодержавия еще при жизни, во многом благодаря созданию официальной идеологии, сформулированной одним из его советников в 1832 году. Травмированный событиями 1825 года и призывами к конституционной реформе, Николай горячо верил в необходимость русской самодержавное правление.Поскольку он одержал победу над своими

противниками, он искал конкретное выражение превосходства монархии как института, наиболее подходящего для порядка и стабильности. Компаньоном в этих поисках он нашел графа Сергея Уварова (1786–1855), впоследствии министра просвещения. Уваров сформулировал концепцию Официальной Народности, которая, в свою очередь, стала официальной идеологией николаевской России. В нем было три компонента: православие, самодержавие и народность.

Формула Уварова озвучила тенденции внутри николаевской системы, сложившиеся с 1825 года.Для Николая и его министра упорядоченная система могла функционировать только с религиозными принципами в качестве руководства. Ссылаясь на православие, Уваров также подчеркивал важность Русской церкви как средства привития этих принципов. Понятие Самодержавия было самым ясным из принципов — только оно могло гарантировать политическое существование России. Третья концепция была самой неоднозначной. Хотя обычно его переводят как «национальность», в русском языке использовался термин народность, , который подчеркивал дух русского народа.Вообще говоря, Николай хотел подчеркнуть национальные особенности своего народа, а также его дух, как принцип, который делал Россию выше Запада.

Николай пытался править Россией по этим принципам. Он руководил строительством двух крупных православных соборов, символизирующих Россию и ее религию, — собора св. Исаакиевский в Петербурге (начат в 1768 г. и закончен при Николае) и Христа Спасителя в Москве (Николай заложил краеугольный камень в 1837 г., но не был закончен до 1883 г.).Он посвятил Александровскую колонну на Дворцовой площади своему брату в 1834 году и статую своему отцу, Павлу I, в 1851 году. Николай также провел бесчисленные парады и учения в столице, в которых участвовали его сыновья, еще одна демонстрация мощи и вечности Русское самодержавие. Наконец, Николай культивировал национальные темы в представлениях и фестивалях, проводившихся по всей его империи. Наиболее заметно то, что « Жизнь за царя » Михаила Глинки (1836) стала национальной оперой, а «Боже, царя храни» генерала Александра Львова и Василия Жуковского стала первым государственным гимном России в 1833 году.

Николай занимался также двумя другими сферами жизни русского общества. Первый касался местного самоуправления и управления такой огромной страной, что долгое время было проблемой для российских монархов. Николай руководил реформой местного самоуправления в 1837 году, которая предоставила губернаторам больше власти. Что еще более важно, Николай расширил российскую бюрократию и подготовку для государственной службы. Таким образом, николаевская система стала синонимом бюрократии, что блестяще показано в трудах Николая Гоголя.

Второй насущной проблемой было крепостное право.В 1835 году Николай назначил секретный комитет, который занимался вопросом реформы и даже отмены крепостного права. Комитет под руководством Павла Киселева (1788–1872) рекомендовал отмену, но его выводы не были реализованы. Вместо этого Николай объявил крепостное право злом, а освобождение еще более проблематичным. В 1836 году он поставил Киселева во главе пятого отделения канцелярии и поручил ему улучшить методы ведения сельского хозяйства и местные условия. Наконец, в 1842 году Николай издал закон, разрешавший крепостникам превращать своих крепостных в «повинных крестьян».Немногие сделали это, и, хотя продолжавшиеся комитеты рекомендовали отмену, Николай остановился, не успев освободить русских крепостных. Таким образом, к 1848 году Николай установил систему правления, связанную с официальной национальностью, порядком и силой. крымская фиаско

Николай определял себя и свою систему как милитаристскую, и первые годы его правления также были свидетелями его укрепления власти с помощью силы, он продолжил войны на Кавказе, начатые Александром I, и укрепил русскую власть в Закавказье победив персов в 1828 г.Россия также воевала с Османской империей в 1828–1829 годах из-за прав христианских подданных в Турции и разногласий по поводу территорий между двумя империями. Хотя боевые действия дали неоднозначные результаты, Россия считала себя победителем и добилась уступок. Через год, в 1830 году, в Польше, автономной части Российской империи, вспыхнуло восстание. Восстание распространилось из Варшавы на западные провинции России, и Николай послал войска, чтобы подавить его в 1831 году. Когда восстание закончилось, Николай объявил Органический статут 1832 года, который усилил контроль России над польскими делами.Польское восстание вернуло Николаю воспоминания о 1825 году, и в ответ он продвинул дальнейшие программы русификации по всей своей империи. Воцарился порядок, но националистические реакции в Польше, на Украине и в других местах создадут проблемы для будущих российских правителей.

Николай также руководил все более репрессивными мерами, направленными на любые формы предполагаемой оппозиции его правлению. Русская культура начала процветать в десятилетие между 1838 и 1848 годами, когда на российскую культурную сцену ворвались писатели от Михаила Лермонтова до Николая Гоголя и критики, такие как Виссарион Белинский и Александр Герцен.В конце концов, когда в их трудах все чаще критиковалась николаевская система, царь принял жесткие меры, и его третья секция арестовала многих интеллектуалов. Репутация Николая как типичного самодержца развилась из этой политики, которая достигла апогея в 1848 году. Когда в Европе вспыхнули революции, Николай был убежден, что они представляют угрозу существованию его системы. Он послал русские войска для подавления восстаний в Молдавии и Валахии в 1848 году и для поддержки австрийских прав в Ломбардии и Венгрии в 1849 году.На родине Николай курировал дальнейшую цензуру и репрессии университетов. К 1850 году он заработал репутацию жандарма Европы.

В 1853 году вера Николая в мощь его армии стала причиной катастрофы для его страны. Он спровоцировал войну с Османской империей из-за продолжающихся споров на Святой Земле, которая вызвала неожиданный ответ. Встревоженные агрессивной политикой России, Англия и Франция объявили войну Османской империи. В результате Крымская война привела к унизительному поражению и разоблачению военной слабости России.Война также обнажила мифы и идеи, которыми руководствовалась николаевская Россия. Николай не дожил до последнего унижения. В 1855 году он сильно простудился и умер 18 февраля. Вместе с ним умерла его мечта о создании упорядоченного государства, которое унаследовал бы его сын.

Александр Никитенко, бывший крепостной, работавший цензором в николаевской России, заключал: «Главный недостаток царствования Николая состоял в том, что все это было ошибкой». Столь же сурово судили Николая современники и историки.От Александра Герцена до маркиза де Кюстина образ царя-тирана широко циркулировал в Европе во время правления Николая. С тех пор российские и западные историки в основном считали Николая самым реакционным правителем своей эпохи, а один российский историк в 1990-х годах утверждал, что «было бы трудно найти более одиозную фигуру в российской истории, чем Николай I». У. Брюс Линкольн, последний американский биограф Николаса (1978), утверждал, что Николас во многом помог проложить путь к более значительным реформам за счет расширения бюрократии.Тем не менее его заключение служит идеальной эпитафией Николаю: он был последним абсолютным монархом, имевшим безраздельную власть в России. Его смерть положила конец целой эпохе.

См. также: александр i; Александра Федоровна; самодержавие; Крымская война; декабристское движение и восстание; национальная политика, царская; уваров, сергей семенович

библиография

Curtiss, JH (1965). Русская армия при Николае I, 1825–1855 гг. Дарем, Северная Каролина: Издательство Университета Дьюка.

Кюстин, Астольф, маркиз де. (2002). Письма из России. Нью-Йорк: Нью-Йоркское обозрение книг.

Гоголь Николай. (1995). Пьесы и Петербургские рассказы. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета.

Герцен Александр. (1982). Мое прошлое и мысли. Беркли: Издательство Калифорнийского университета.

Каспутина Татьяна. (1996). «Император Николай I, 1825-1855». В г. Императоры и императрицы России: заново открывая Романовых, изд.Дональд Рэли. Армонк, Нью-Йорк: М. Э. Шарп.

Линкольн, В. Брюс. (1978). Николай I: Император и Самодержец Всероссийский. Блумингтон: Издательство Индианского университета.

Линкольн, В. Брюс. (1982). В авангарде реформ: просвещенные бюрократы России, 1825–1861 гг. ДеКалб: Издательство Университета Северного Иллинойса.

Рясановский Николай. (1959). Николай I и официальное гражданство в России, 1825–1855 гг. Беркли: Издательство Калифорнийского университета.

Уиттакер, Синтия. Истоки современного российского образования: интеллектуальная биография графа Сергея Уварова, 1786–1855 гг. ДеКалб: Издательство Университета Северного Иллинойса.

Вортман, Ричард. (1995). Сценарии власти: мифы и церемонии в русской монархии, Vol. 1: От Петра Великого до смерти Николая I . Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета.

Стивен М. Норрис

Энциклопедия истории России НОРРИС, СТИВЕН М.

Политика в период Великой депрессии: штат Вашингтон


Газета Вашингтонской федерации Содружества, The Sunday News , от 28 февраля 1937 года, объявляющая о кампании члена WCF и коммунистической партии Хью Деласи в городской совет Сиэтла. Делайси продолжил и победил на выборах в Конгресс в 1944 году, что стало наследием лево-лейбористской коалиции WCF в Вашингтоне. Великая депрессия изменила политическую жизнь и переделала государственные институты в Соединенных Штатах и ​​во всем мире.Неспособность правительств отреагировать на кризис привела к массовым политическим волнениям, которые в некоторых странах привели к свержению режимов.

В Соединенных Штатах долгая эра господства Республиканской партии подошла к концу с избранием Франклина Делано Рузвельта в ноябре 1932 года. Когда демократы также взяли на себя ответственность в обеих палатах Конгресса, администрация Рузвельта преобразовала возможности федерального правительства в следующие пять лет, запуская программы расходов на помощь штатам и помощь безработным, создавая новые регулирующие институты для управления ключевыми частями экономики и создавая новую структуру экономических прав для большинства американцев, включая право на вступление в профсоюз и право на пенсию по старости.Эпоха «Нового курса», начавшаяся в начале 1933 года, должна была изменить американскую экономику и отношения между гражданами и правительством.

УЗНАТЬ БОЛЬШЕ

• Вашингтонская федерация Содружества и политика Народного фронта, специальный раздел

• «Голосуй за демократов, голосуй за Содружество»: победа Вашингтонской федерации Содружества на выборах в 1936 году, Дрю Мэй

• Строительство Народной Республики в штате Вашингтон: Вашингтонская федерация Содружества, внешняя политика Коминтерна и Вторая мировая война, Скайлер Катхилл

• Вашингтонская федерация Содружества и бойкот Японии, 1937-1938 гг., Крис Квон

• «Фашизм и его союзник, расизм»: сложности позиции Вашингтонской федерации Содружества в отношении гражданских прав, Кэтрин Рот

• Возрождение радикализма: новый порядок Цинцинната и роль беспартийного консерватизма в политике Сиэтла эпохи депрессии , Эмма Лунек

• Изменение точки зрения: анализ поддержки Сиэтлом Рузвельта во время выборов 1932 года, Николас Тейлор

• Дождливый город на «мокром побережье»: нарушение сухого закона в Сиэтле, Кайта Кэтрин Сэмюэлс.

В штате Вашингтон произошла собственная трансформация «Нового курса».На протяжении большей части своей истории штат был оплотом Республиканской партии. На выборах 1930 года крепость Республиканской партии начала ослабевать, поскольку избиратели отправили нескольких демократов присоединиться к законодательному органу, где все еще преобладали республиканцы. В 1931 году избиратели Сиэтла восстали против мэра-республиканца Фрэнка Эдвардса, который недавно уволил популярного менеджера городской коммунальной компании и мало что сделал, чтобы помочь тысячам жителей Сиэтла, потерявшим работу и дома. Повторные выборы вынудили Эдвардса уйти с поста и стали предупреждением для других консервативных политиков.

Выборы 1932 года, которые привели демократов к власти в Вашингтоне, округ Колумбия, сделали то же самое в штате Вашингтон. Демократы получили все шесть мест в Конгрессе и избрали Гомера Т. Боуна в Сенат США, став вторым демократом, когда-либо представлявшим штат. Демократы также получили контроль над обеими палатами законодательного собрания и отправили Кларенса Мартина в особняк губернатора.

Радикальные вызовы

Мартин, мэр Чейни от Демократической партии, оказался консерватором в области финансов, и его администрация вскоре разочаровала либералов, а также Лигу безработных и другие радикальные организации, которые теперь мобилизовали десятки тысяч человек.В предвыборный сезон 1934 года левые дали о себе знать. Небольшая коммунистическая партия выдвинула кандидатов, но набрала всего несколько тысяч голосов. Более впечатляющей была Commonwealth Builders Inc. (CBI), организация, вдохновленная параллельной кампанией Аптона Синклера на пост губернатора Калифорнии. И CBI, и Синклер пообещали покончить с бедностью, заставив государство взять на себя бездействующие фермы и фабрики и превратить их в кооперативы безработных. Для кампании 1934 года Строители Содружества набрали кандидатов от демократов и добились определенного успеха.В законодательный орган, собравшийся в 1935 году, входил ряд законодателей CBI, но их недостаточно для принятия программы организации «Производство для использования».


Губернатор Кларенс Мартин, финансово консервативный демократ, разочаровал либералов, и ему бросила вызов левая политическая коалиция, Вашингтонская федерация Содружества.

В следующем году организация сменила название на Вашингтонскую федерацию Содружества (WCF), изменила свою платформу и расширила свою привлекательность.В течение следующего десятилетия WCF продвигал левых кандидатов от Демократической партии, завоевывая позиции в законодательном собрании штата и Конгрессе, популяризируя левые реформы, поддержку профсоюзов, социальные программы и пенсии по старости. Хотя WCF не удалось свергнуть губернатора Мартина на первичных выборах 1936 года и, таким образом, никогда не было в состоянии контролировать Демократическую партию, организация была достаточно могущественной, чтобы подтолкнуть политику штата влево. Часто следуя политическим поворотам национальной коммунистической партии, WCF был важной частью того, почему штат Вашингтон считался оплотом профсоюзного движения и радикальной политики в 1930-х и 1940-х годах.

Напряженность между левыми и умеренными демократами иногда открывала возможности для республиканцев. Никто не умел лучше использовать эти возможности, чем Артур Лэнгли, который начал свою политическую карьеру с Нового Ордена Цинцинната, консервативной группы, которая обязалась снизить налоги и способствовать моральному подъему. Избранный в городской совет Сиэтла в 1935 году при поддержке Ордена, Лэнгли стал мэром Сиэтла в 1938 году в сложной трехсторонней гонке. В 1940 году он снова воспользовался демократическими разногласиями и с небольшим перевесом победил на выборах губернатора штата, но ему пришлось бороться с все еще твердо демократическим законодательным собранием.Умеренный политик, Лэнгли оказался восприимчивым к некоторым реформам и хорошо работал с администрацией Рузвельта в течение его четырехлетнего срока полномочий.

Правительство реструктуризации

В 1930-е годы произошли важные изменения в структуре и функциях правительств штатов и местных органов власти, хотя и не столь радикальные, как изменения на федеральном уровне. В 1933 году штат созвал конституционный съезд для ратификации 21-й поправки к Конституции США, отменяющей запрет.Отмена запрета стала поводом для празднования пьяниц, а также законодателей, которые создали Государственный совет по контролю за алкоголем для сбора налогов и получения столь необходимых доходов.

Налоговая реформа была еще одной важной повесткой дня. По мере упадка экономики падение налоговых поступлений лишило города или государство возможности удовлетворять потребности в фондах помощи голодающим и бездомным. В 1931 году законодательный орган проголосовал за введение подоходного налога на корпоративный и личный доход, а также за снижение налога на имущество, которое было единственным основным источником дохода.Губернатор-консерватор Роланд Хартли наложил вето на эту меру, что привело к его собственному поражению на следующих выборах. В 1933 году подавляющее большинство избирателей одобрило введение подоходного налога в рамках общегосударственной инициативы, которую совместно поддержали Грейндж и профсоюзы штата. Однако Верховный суд Вашингтона в мучительном чтении конституции штата признал закон о голосовании недействительным, в результате чего Вашингтон стал одним из немногих политически прогрессивных штатов, вышедших из 1930-х годов без введения подоходного налога. Затем законодательные органы приступили к реорганизации налогового кодекса другими способами.Закон о доходах 1935 года установил базовое сочетание налогов с продаж, налогов на бизнес и профессию, налогов на грехи, сборов с пользователей и налогов на имущество, которые сегодня обеспечивают доходы.

Федеральные расходы и увеличение государственных доходов позволили Вашингтону построить мосты, дамбы, дороги, парки, школы и библиотеки, которые подробно описаны в разделе «Общественные работы: восстановление Вашингтона» этого проекта. Политический климат и контроль Демократической партии над Вашингтоном и Олимпией также помогли рабочему движению реорганизоваться и способствовали быстрому росту новых профсоюзов, как описано в разделе о забастовках и профсоюзах.Кроме того, в ту эпоху в афроамериканском и филиппинско-американском сообществах возникли новые политические инициативы, поскольку активисты за гражданские права нашли новых союзников на левой стороне Демократической партии и в радикальных группах, таких как Коммунистическая партия. Подробнее об этом читайте в нашем разделе о гражданских правах.

Copyright (c) 2009, Джеймс Грегори

Далее: Общественные работы

Нажмите на ссылки ниже, чтобы прочитать иллюстрированные исследовательские отчеты об избирательной политике и коалициях, сформированных во время Великой депрессии в штате Вашингтон:

 

«Голосовать за демократов, голосовать за Содружество»: победа Вашингтонской федерации Содружества на выборах в 1936 году, Дрю Мэй

Политическая коалиция левых/лейбористов начала избирательную кампанию 1936 года, чтобы бросить вызов правому крылу, выступающему против демократов Нового курса в штате Вашингтон, а также выступить за радикальное перераспределение собственности и политику социального страхования.


Создание Народной Республики в штате Вашингтон: Вашингтонская федерация Содружества, внешняя политика Коминтерна и Вторая мировая война, Скайлер Катхилл

Изменения в советской внешней политике сильно повлияли на внешнюю политику Вашингтонской федерации Содружества, что привело к успехам и потерям в государственной политике и общественном влиянии.


Федерация Содружества Вашингтона и бойкот Японии, 1937-1938 гг., Крис Квон

Коалиция труда и радикальных реформ, Вашингтонская федерация Содружества, организовала «антифашистский» бойкот японских товаров в рамках усилий по противодействию японской имперской экспансии в Китай.Однако эта позиция переросла в антияпонские настроения, кульминацией которых стало интернирование американцев японского происхождения во время Второй мировой войны.


«Фашизм и его союзник, расизм»: сложности позиции Вашингтонской федерации Содружества в отношении гражданских прав, Кэтрин Рот

Политика в отношении гражданских прав Вашингтонской федерации Содружества, политической коалиции лейбористов и лейбористов, отражала зигзаги международной политики коммунистической партии, уклоняясь от их защиты к замалчиванию интернирования американцев японского происхождения во время Второй мировой войны.


Возрождение радикализма: Новый Орден Цинцинната и роль беспартийного консерватизма в политике Сиэтла эпохи депрессии, Эмма Лунек который возродит Республиканскую партию штата в конце 1930-х годов, чтобы бросить вызов Новому курсу демократов.

Поддержка газет Сиэтла Рузвельта во время выборов 1932 года, Николас Тейлор

В этой статье анализируется стремление к политическим переменам накануне избрания Рузвельта на основе анализа газет Сиэтла.


Дождливый город на «мокром побережье»: нарушение сухого закона в Сиэтле, с картины Кайты Кэтрин Сэмюэлс

Сухой закон не смог контролировать производство, потребление и употребление алкоголя в Сиэтле и на всем «влажном побережье».


Федерация Содружества Вашингтона и Пенсионный союз Вашингтона, с картины Дженнифер Фиппс.

Коммунистическая партия Вашингтона занимала центральное место в двух более широких политических формированиях, которые изменили государственную политику, реформы и социальные службы.


Washington Commonwealth Builder/Washington Commonwealth, газетный репортаж Джессики Дунаху

Прочтите историю газеты Вашингтонской федерации Содружества, политической коалиции левых рабочих и коммунистов, которая изменила политику штата во время Великой депрессии.


 

Николас Кристоф, бывший обозреватель New York Times, объявляет баллотироваться на пост губернатора штата Орегон. баллотируется от демократов, рассказывает видео, в то время как камера перемещается по лагерю бездомных.

История продолжается под рекламным объявлением

«Пришло время что-то сделать с системой, которая настроена против стольких простых жителей Орегона», — добавляет он. «Но ничего не изменится, пока мы не перестанем год за годом продвигать политиков вверх по карьерной лестнице, даже если они отказываются решать проблемы, с которыми сталкивается Орегон».

Кристофф, у которого нет политического опыта, говорит об этом в видео. Вместо этого он в значительной степени опирается на свою 37-летнюю карьеру в «Таймс», где он был иностранным корреспондентом и обозревателем, получившим Пулитцеровскую премию, говоря, что он «всю жизнь пролил свет на самые темные уголки земного шара.”

Кристоф был в отпуске в газете с июня, поскольку он решал, баллотироваться ли на политический пост, и он ушел из Times в начале этого месяца. В заявлении о своем уходе Кристоф сказал, что покидает работу своей мечты «очень неохотно», и туманно намекнул на свою возможную баллотировку на пост губернатора Орегона.

Продолжение истории под рекламой

«Я был в поездке всей жизни с The Times. Я познакомился с президентами и тиранами, нобелевскими лауреатами и военачальниками, посетив 160 стран.И именно потому, что у меня отличная работа, выдающиеся редакторы и лучшие читатели, я могу быть идиотом, если уйду», — сказал тогда Кристоф.

«Но вы все знаете, как сильно я люблю Орегон и как сильно меня опалили страдания старых друзей там», — добавил он. «Поэтому я неохотно пришел к выводу, что должен попытаться не только выявить проблемы, но и посмотреть, смогу ли я решить их напрямую».

Ранее в этом месяце Кристоф подал заявление государственному секретарю штата Орегон с просьбой организовать комитет кандидатов, указав первичную гонку на пост губернатора штата Орегон в 2022 году.В своем заявлении Кристоф указал свою профессию как «Журналист, Автор, Фермер». На своем новом веб-сайте кампании Кристоф написал, что он и его жена, писательница Шерил ВуДанн, возрождают свою семейную яблочную и виноградную ферму.

История продолжается ниже объявления

Кристоф был обозревателем Times с 2001 года и наиболее известен своей зарубежной корреспонденцией; он и ВуДунн получили Пулитцеровскую премию в области международного репортажа за освещение репрессий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году против демократических демонстрантов в Пекине.Кристоф получил Пулитцеровскую премию за комментарии в 2006 году за свои колонки о геноциде в суданском регионе Дарфур.

Демократическое губернаторское первичное поле штата Орегон может оказаться переполненным. Губернатор штата Орегон Кейт Браун (демократ) имеет ограниченный срок полномочий, и праймериз Демократической партии 2022 года широко открыты. По меньшей мере шесть человек подали или рассматривают заявки, в том числе государственный казначей Тобиас Рид, генеральный прокурор штата Эллен Розенблюм и спикер Палаты представителей штата Тина Котек.

Фелиция Сонмез внесла свой вклад в этот отчет.

Агенты по продаже недвижимости для консерваторов, живущих в либеральных районах: Try Idaho

SANDPOINT, Idaho (AP) — Линда Наварре переехала в Sandpoint, штат Айдахо, из Кливленда в 1978 году, когда город состоял из людей, занятых в лесной промышленности, и хиппи, «и они все сошлись».

Теперь она с трудом узнаёт небольшой курортный поселок недалеко от канадской границы, который быстро разрастается по мере того, как туда переезжают люди, разочаровавшиеся в жизни большого города. Многие консерваторы сыты по горло либеральной политикой в ​​голубых штатах.

«Разделение становится все шире и шире», — сказал Наварра, добавив, что многие из новоприбывших меняют цивилизованность сообщества. «Меня беспокоит то, что так много людей нехорошие».

Сэндпойнт — курортный городок, работающий в течение четырех сезонов, построенный на берегу живописного озера Пенд-Орей. По переписи 2010 года в нем проживало 7300 жителей, но за десятилетие он вырос на 21% до примерно 8900 человек по переписи 2020 года. В дополнение к природной красоте, «люди приезжают сюда, потому что это красный штат», — сказала давняя жительница Гейл Кэмерон, 67 лет.

Чтобы извлечь выгоду из этой тенденции, все большее число компаний, занимающихся недвижимостью, рекламируют себя людям справа, говоря, что они могут вывести их из либеральных бастионов, таких как Сиэтл и Сан-Франциско, и найти им жилье в таких местах, как сельский Айдахо.

Компания Flee The City, основанная в Sandpoint, представляет собой консорциум из четырех компаний, специализирующихся на продаже недвижимости консерваторам в северном Айдахо и западной Монтане. Компания называет себя «фирмой по недвижимости для бдительных».

Flee the City сотрудничает с компанией, которая предлагает «устойчивый дизайн домов с интегрированными баллистическими и оборонительными возможностями.

Тодд Сэвидж, чья фирма Black Rifle Real Estate является частью организации Flee The City, в короткой переписке по электронной почте сообщил, что его бизнес процветает благодаря «безумной» левой политике.

Одним из крупнейших игроков среди правых компаний по недвижимости является Conservative Move, базирующаяся в пригороде Далласа. Основатель и исполнительный директор Поль Шабо сказал, что голубые штаты должны винить только себя в вытеснении консерваторов.

«Люди устали от бесконтрольной преступности и вынужденного маскирования», — сказал Шабо.

Айдахо был самым быстрорастущим штатом в стране в течение пяти лет подряд, увеличившись на 2,9% в 2021 году, в основном за счет иммиграции.

Но приток людей в такие места, как Айдахо, усложнил жизнь некоторым давним жителям. По словам Кэмерон, люди изо всех сил пытаются найти жилье в Сандпойнте, поскольку многие дома продаются в тот же день, когда они выставлены на продажу, после войны торгов.

Многие из этих домов переоборудуются в аренду на время отпуска, что ограничивает рынок для людей, живущих в этом районе, сказал Кэмерон.

Кэролайн Кнаак, заместитель директора природоохранной группы Lake Pend Oreille Waterkeeper, уже год живет в городе.

Она сказала, что сочетание пандемии коронавируса и политики «вызвало разногласия среди людей».

«Мне аплодировали и унижали за то, что я ношу маску», — сказала она. «У меня есть друзья, которые отказались от вакцинации».

Сэвиджа спросили, желательно ли, чтобы люди разделялись по политической идеологии.

«Я не согласен с термином «разделить», — написал он.«Люди просто «голосуют ногами» по таким вопросам, как преступность, налоги, домашнее обучение, законы об оружии, обязательное использование масок и вакцин, законы Оруэлла и неконтролируемая тирания в штатах-убежищах».

Не всем нравится то, что Дикие и консервативные риелторы делают в Сандпойнте и других местах.

Мэр Шелби Рогнстад, демократ, обеспокоен тем, что фирмы по недвижимости, которые обслуживают только консерваторов, «все больше и больше превращают Айдахо в площадку для экстремизма.

«Это не сулит ничего хорошего для нашего чувства общности здесь», — сказал Рогнстад, который проводит кампанию на пост губернатора.«Это вызов цивилизованности».

Барбара Рассел, проживающая неподалеку от Боннерс-Ферри, штат Айдахо, выразила аналогичные опасения.

Bonners Ferry кажется переполненным белыми националистами, сказал Рассел, владелец танцевальной студии в городе с населением 2600 человек.

«Они готовятся к войне», — сказал Рассел о вновь прибывших, которые в городе часто носят с собой оружие.

«Въезжают новые люди, они ходят на собрания городского совета и просят людей, выросших здесь, вернуться в Калифорнию», — сказал Рассел.«Они продают страх, вот что они делают».

Национальная ассоциация риэлторов не ведет записи о том, продает ли кто-либо из ее членов политическую идеологию, заявил представитель Квинтин Симмонс. И не все агенты по недвижимости являются членами риелторов. Поэтому сложно определить, широко ли распространена тенденция ориентироваться на консервативных клиентов.

Центр западных штатов, правозащитная группа, базирующаяся в Портленде, штат Орегон, следит за правыми фирмами по недвижимости, сказала Кейт Битц.

«Это всего лишь последняя из нескольких волн политически мотивированного переселения на внутренний Северо-Запад», — сказал Битц.

Действительно, в последние десятилетия различные экстремистские группы, прежде всего арийские нации, стремились создать белую родину в северном Айдахо из-за небольшого числа меньшинств в этом регионе.

— Люди в Соединенных Штатах постоянно переезжают, — сказал Битц. «Нас беспокоит, когда белые националисты и антидемократические деятели переезжают в регион с целью организации, вербовки и захвата контроля над местными институтами.

Становление России как международной консервативной державы — Россия в глобальной политике

После возвращения Владимира Путина на пост президента Российской Федерации в 2012 г. стало обычным говорить о «консервативном повороте» в российской политике (Engström, 2014, p. 356; Makarychev and Yatsyk, 2014, p. 2; Evans , 2015, стр. 401-402). Комментаторы утверждают, что этот идеологический сдвиг относится как к внешней, так и к внутренней политике, поскольку Россия становится международной консервативной державой.Говорят, что Путин «пытается стать в авангарде нового «Консервативного Интернационала»» (Whitmore, 2013), и, по словам Гленна Дайзена из Высшей школы экономики в Москве, «Россия стала международным консервативным лидером». который выступает за традиционную европейскую культуру, христианство, традиционные ценности и семью. Россия вернулась к своей докоммунистической роли страны, куда приезжали западные классические консерваторы» (Блинова, 2018).

В этой статье делается попытка определить, что на самом деле означает для России быть «международной консервативной державой».Это необходимо, потому что эта идея, хотя и широко принята, не лишена проблем. Во-первых, горячо оспаривается определение консерватизма. Если принять точку зрения Сэмюэля Хантингтона на консерватизм как на «позиционную идеологию» (Хантингтон, 1957, с. 455), то консерватизм не содержит фиксированных ценностей и его содержание существенно варьируется от места к месту и от эпохи к эпохе. Консерватор в либеральной демократии со свободным рынком будет либеральным демократом со свободным рынком; но консерватор в коммунистическом обществе будет коммунистом.Как выразился русский философ XIX века Константин Леонтьев, «консерватизм у каждого свой: у турка — турецкий, у англичанина — английский, у русского — русский» (Минаков, 2011, с. 22). С этой точки зрения консерватизм по своей сути национален, а консерватором может быть почти что угодно. Это ставит под сомнение возможность существования «международной консервативной державы». Согласно этой интерпретации, российский консерватизм неизбежно отличается от консерватизма любой другой страны и, следовательно, неэкспортируем.

Вторая проблема заключается в том, что, как указывает Поль Гренье, не существует единого русского консерватизма. Вместо этого нужно думать о «разновидностях русского консерватизма» (Grenier, 2015). Гренье перечисляет три типа. В другом исследовании выделяют семь (Щипков, 2014) и еще девять (Федулов, 2015). Существуют существенные различия, например, между либеральными консерваторами и левыми консерваторами, а также между консерваторами-этнонационалистами и консерваторами-евразийцами. Важно также понимать, что консерватизм российского государства и его высших должностных лиц исторически был и остается весьма отличным от консерватизма философов-консерваторов.Со времен Николая Карамзина то, что можно было бы назвать «интеллектуальным консерватизмом», было в значительной степени оппозиционным явлением, в то время как российское государство имело тенденцию оттеснять на второй план консервативных интеллектуалов. Следовательно, как отмечает Леонид Поляков, «консерватизм в России так и не превратился в реальную силу, и все российские консерваторы ощутили трагедию своего отчуждения от власти» (Поляков, 2014, с. 46). Поэтому, говоря о России как о «консервативной державе», необходимо проводить резкое различие между государственной политикой и взглядами консервативных философов.

Учитывая эти проблемы, идея России как международной консервативной державы нуждается в изучении, если она хочет иметь какую-либо ценность как средство понимания современных международных отношений.

С этой целью в этой статье сначала будет дано определение как консерватизму, так и русскому консерватизму, а затем рассмотрены разновидности русского консерватизма. Это продемонстрирует, что быть международной консервативной державой может иметь несколько культурных и геополитических значений, не все из которых полностью совместимы друг с другом.Если Россия действительно превращается в консервативную международную державу, это может привести как Россию, так и мир в одном из нескольких разных направлений в зависимости от того, какая версия консерватизма будет преобладать. Однако в целом представляется вероятным, что в результате получится прагматичная, умеренная разновидность консерватизма, а не более радикальные версии, связанные с консервативными идеологами.

 

ОПРЕДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО КОНСЕРВАТИЗМА

 

Непосредственной проблемой, с которой сталкивается любой, кто исследует тему консерватизма, является то, что консерватизм никогда не был адекватно определен.Возможно, ключом к пониманию предмета является признание того, что консерватизм имеет то, что один российский ученый назвал «бинарной природой» (Горохов, 2016). С одной стороны, это идеология, содержащая непреложные ценности, выходящие за пределы времени и пространства. С другой стороны, это «естественная установка» в пользу существующих институтов, которая по-разному проявляется в разное время и в разных местах в зависимости от того, чем эти институты являются (Huntington, 1957, р. 455). На практике эти два типа консерватизма, как правило, сосуществуют бок о бок, создавая напряженность, которую нелегко примирить.

Следуя этой логике, Майкл Фриден утверждает, что консерватизм состоит из двух «основных концепций» — первой «понимания органических изменений» и второй «веры во внечеловеческое происхождение социального порядка» (Freeden, 1996, p. 10). Эти два понятия также нелегко сочетаются друг с другом. «Понимание органического изменения» близко к упомянутой выше «естественной установке» и по своей природе партикулярно: оно предполагает, что каждое общество отличается и должно развиваться по-разному, и что не существует общепризнанных социальных ценностей или институтов.«Вера во внечеловеческое происхождение социального порядка», напротив, близка к идеологии, поскольку предполагает, что существуют универсальные, обычно данные Богом, ценности, которые выходят за пределы времени и пространства. Это противоречие между универсализмом и партикуляризмом очень ясно видно в русском консерватизме. Российские консерваторы всех мастей последовательно заявляют, что Россия отличается от Запада и что утверждения Запада об общечеловеческих ценностях ложны. Но наиболее часто используемой характеристикой для оправдания притязаний России на отличие является ее православная религия, о которой говорят, что она является носителем вселенской истины.

Консерваторы пытались сделать этот круг квадратным тремя способами. Во-первых, утверждая, что особенность России в том, что она является хранилищем универсальной истины. Из этого следует, что Россия должна отстаивать свою обособленную идентичность на благо человечества в целом. Во-вторых, отождествление всеобщего блага с поощрением национального разнообразия. Такой подход отвергает универсализм, но в то же время сохраняет идею универсальной миссии России. Третий путь предполагает отказ от концепции универсальной миссии в пользу того, что приоритетом должна быть «Россия для русских».

Первое из этих направлений русского консерватизма прочно связано с православием и также во многом опирается на славянофильскую философию. Фокус этого «православного/славянофильского консерватизма» прежде всего культурный. Второе направление восходит к постславянофильским мыслителям, таким как Николай Данилевский, а также к евразийским идеям. В нем подчеркивается, что разные цивилизации нельзя сравнивать друг с другом и что их можно назвать «цивилизационным консерватизмом». Он имеет в основном геополитическую направленность.Третье направление в какой-то степени пересекается с этническим русским национализмом и может быть названо «изоляционистским консерватизмом». Он смотрит внутрь, а не наружу.

Все эти подходы представляют собой направления интеллектуального консерватизма. Как упоминалось выше, необходимо также учитывать то, что можно было бы назвать «государственным» или «официальным» консерватизмом. При этом интересы государства имеют первостепенное значение, а две наиболее важные заботы — это стабильность и избежание внешних и внутренних потрясений.Хотя государство может использовать идеологические конструкции в своих интересах, идеология сама по себе не является решающим фактором.

Следует отметить, что между четырьмя вышеперечисленными разновидностями консерватизма существует значительное совпадение. Они представляют общие тенденции, а не водонепроницаемые категории. Теперь я рассмотрю каждый из них по очереди.

 

ПРАВОСЛАВНО-СЛАВОФИЛЬСКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ

 

Часто говорят, что мысль о том, что у России есть какая-то святая миссия, связанная с православием, восходит к тому, что в шестнадцатом веке монах Филофей Псковский придумал фразу «Третий Рим» для описания Москвы.В начале XIX века разгром армии Наполеона Россией в 1812 г., ведущая роль русской армии в освобождении Европы от французского контроля и последующее создание в 1815 г. Священного союза между Россией, Пруссией и Австрией дали новые толчок к этой идее. Так, в книге 1815 года один из дипломатов Александра, Александр Стурдза, утверждал, что только православие осталось верным христианским принципам. Французская революция была Божьим наказанием за рационализм Западной Европы, но через Священный союз Россия могла нравственно воскресить Европу в целом (Минаков, 2011, с.31).

Аргумент Стурдзы был ранним примером того, что стало общей темой православного консерватизма: моральный упадок Запада и миссия России спасти Запад от самого себя, сохранив религиозную веру и истинные ценности христианства. Эту тему подхватил писатель Владимир Одоевский в своей книге 1844 года «Русские ночи». «Запад гибнет!» он писал, добавляя, что «Иногда в счастливые минуты Провидение (…) лелеет народ, который должен будет указать путь, с которого отклонилось человечество, и который тогда займет первое место среди народов» (Одоевский, 1997, с.209). Этой нацией, конечно же, была Россия.

Славянофилы середины девятнадцатого века, прежде всего Иван Киреевский и Алексей Хомяков, прониклись этим чувством миссии. Вслед за Одоевским славянофилы утверждали, что Запад загнивает, но загнивание его духовное, а не материальное. Отсюда следовало, что миссия России по ее спасению была также духовной. Славянофилы выделили два аспекта русской духовности, компрометировавшие вклад России в человечество, оба из которых они связывали с православием — «целостность духа» и непереводимое понятие соборности.Первое было реакцией на якобы односторонний рационализм Запада, второе — реакцией на его предполагаемый индивидуализм. Воспитывая эти особые русские духовные качества, Россия сможет со временем вновь представить их Западу и тем самым спасти его от морального разложения (Рабоу-Эдлинг, 2006, с. 42-44).

Таким образом, славянофильство объединило оба элемента фриденовского определения консерватизма: веру в органический рост и веру во внечеловеческое происхождение общественного строя.Он стремился примирить их, утверждая, что универсальное служит сохранению частного. В чем-то схожий подход был у сторонников идеи «православного патриотизма» в конце XIX — начале XX века. Согласно православному патриотизму, Россия была «Новым Иерусалимом», землей, в которой хранилась правда Божия. Это придавало России как куратору вселенской идеи миссионерское предназначение (Стриклэнд, 2013, с. 7, 73). Переходя к постсоветской эпохе, в которой православие претерпело значительное возрождение, основная философия остается прежней: Запад загнивает, страдает излишним материализмом, индивидуализмом и рационализмом.Напротив, Россия сохраняет христианскую веру и свои традиционные ценности. Это обеспечивает России ее международное предназначение. Как отмечает Джон Берджесс, «[Православная Церковь] пришла к следующему выводу: поскольку Россия, часто вопреки себе, сохраняла Православие на протяжении веков, на нации и на ее Церкви теперь лежит особая ответственность демонстрировать то, что хорошо и верно не только для россиян, но и для человечества в целом. Величие России заключается в том, чтобы сохранить это видение рая на земле и предложить его миру» (Берджесс, 2017, с.14-15).

В православной консервативной мысли это делает Россию катехоном, «той, что стоит на мосту между антихристом и миром и которая не пускает антихриста в мир» (Энгстрём, 2014, с. 368). Как сказано в манифесте «Русская доктрина», изданном Институтом динамического консерватизма в 2016 году, «защита цивилизации от варварства, ее ассимиляция — это первая функция катехона. (…) Катехон как православное царство защищает христиан от сил, враждебных спасению души» (Институт динамического консерватизма, 2016, с.70-71).

Выполняя эту миссию, Русская Православная Церковь обращается к единомышленникам в других частях мира. Например, Кристофер Струп отмечает, что «русские консерваторы сыграли центральную роль в основании и деятельности Всемирного конгресса семей (WCF), межконфессиональной коалиции правых активистов со всего мира, в которой доминируют христиане, посвятившей себя защите того, что они называют «естественная семья», то есть нуклеарная семья, состоящая из состоящих в браке мужчины и женщины и их детей» (Струп, 2016, с.4). Струп отмечает, что «было бы ошибкой (…) рассматривать российский социальный консерватизм как ограниченный, по сути, самой Россией» (Струп, 2016, стр. 5). Скорее это то, что россияне активно стремятся экспортировать.

Это отражает тот факт, что православная/славянофильская традиция рассматривает Россию как часть более широкой христианской цивилизации. Развивая эту логику дальше, некоторые предпочитают рассматривать основную политическую борьбу современности не как борьбу между Россией и Западом, а как борьбу между силами либерализма и силами традиции внутри обоих сообществ.Соответственно, Россия и Запад не враги, а у консерваторов в обоих есть общие враги. Одним из видных сторонников такого образа мыслей является Наталья Нарочницкая, которая отмечает, что «основная дилемма — это «консервативная Европа против постмодернистской Европы», и Россия на стороне консервативной Европы» (Нарочницкая, 2015, с. 230). «Будущее России — это будущее Европы», — утверждает Нарочницкая (2015, с. 35).

Наконец, следует отметить, что православный/славянофильский консерватизм имеет также экономический и социальный элемент, что роднит его с тем, что часто называют «левым консерватизмом».Эта форма консерватизма поддерживает экономическую политику, которая обычно считается левой, например, большую роль государства в экономике и хорошо развитое государство всеобщего благосостояния. Как отмечает Александр Щипков, левый (или, как его иногда называют, «социальный») консерватизм основан на принципе «социальной справедливости» и православно-славянофильской «концепции соборности» (Щипков, 2017, с. 52, 54). ). Точно так же Сергей Глазьев утверждает, что «в основе нашего мировоззрения лежит императив социальной справедливости», связанный с «коллективизмом и соборностью» (Глазьев, 2014а, с.61, 62). Глазьев констатирует, что России необходима новая модель развития, основанная на «социально-консервативном синтезе, объединяющем систему ценностей мировых религий с достижениями социального государства и научной парадигмой устойчивого развития» (Глазьев, 2014б).

Тогда возникает вопрос, имеет ли какое-либо значение эта форма консерватизма. Действительно ли это делает Россию международной консервативной «державой»? Конечно, некоторые российские консерваторы на это надеются. Олег Авдеев, например, пишет, что «консерватизм может стать и уже становится идеальной идеологической основой как России, так и ее мягкой силы» (Авдеев, 2014, с.70). Авдеев продолжает: «Консерватизм был и остается одной из самых влиятельных сил на современном Западе, благодаря которой Россия может найти немало неожиданных союзников своего консервативного поворота. Таким образом, многие консервативные политические меры, предпринятые российскими властями в последние полтора года, хотя и вызвали предсказуемую негативную реакцию, у многих были встречены и с симпатией» (Авдеев, 2014. С. 72).

Это сочувствие, как считает Авдеев, позволит России завоевать друзей за границей, как среди населения в целом, так и среди элиты, и тем самым позволит ей лучше защищать себя и свои интересы.В какой-то степени это подтвердилось, поскольку некоторые консерваторы в западном мире, безусловно, выразили сочувствие защите Россией «традиционных ценностей». В частности, бывший кандидат в президенты США Патрик Бьюкенен написал статью под названием «Путин один из нас?» восхваляя защиту российским президентом «традиционных ценностей» (Buchanan, 2013). По словам Джона Ллойда и Дарьи Литиновой, консервативный месседж России имеет широкую, устойчивую и даже растущую популярность среди недовольных западных социальных консерваторов.И не только на Западе. Многие из государств, к которым Россия стремится, — на Ближнем и Дальнем Востоке, в Африке, в Южной Америке — разделяют «традиционные ценности», которые Путин предъявляет к России. Это и их традиционные ценности (Lloyd, Litinova, 2018).

Определить широту этой привлекательности сложно. В то время как Ллойд и Литинова могут быть правы в отношении его привлекательности в развивающемся мире, на Западе такие, как Бьюкенен, представляют собой политическую маргинализацию, а не мейнстрим.

Российская защита традиционных ценностей чаще воспринималась как реакционная и изначально враждебная западной либеральной демократии.Пока неизвестно, помогла или навредила России эта форма «мягкой силы».

Однако в некотором смысле это не имеет значения. Православный/славянофильский консерватизм по своей сути является культурно-религиозным проектом, а не политическим. О ней следует судить не по тому, усиливает ли она могущество российского государства, а по тому, удается ли ей заменить современный секулярный материализм более традиционным религиозным пониманием мироздания. Тем не менее, это правда, что это имеет политические последствия.Например, идеи, высказанные Нарочницкой выше, о том, что Россия является частью более широкой христианской цивилизации и что русские и западные консерваторы объединяются против общих врагов (либерализма, постмодернизма, морального релятивизма и т. д.), приводят к выводу, что Россия должна искать союзников среди единомышленников за границей, налаживая связи с симпатизирующими ей консервативными политическими, социальными и культурными силами на Западе и в других местах. Этим объясняются как связи Русской православной церкви с такими группами, как WCF, так и связи, установленные российским государством с различными популистскими партиями в Западной Европе.Конечная цель — не отделение России от Европы, а общее европейское будущее, неотъемлемой частью которого является Россия.

Из левого консерватизма также возникают определенные политические предпочтения. Хотя это в основном ориентировано на внутренний рынок, оно имеет международные последствия. В частности, левые консерваторы склонны скептически относиться к преимуществам глобализации и международного (особенно американского) капитала. Глазьев, например, призывает Россию максимально изолировать себя от американского финансового контроля, к созданию новых международных финансовых институтов, параллельных тем, в которых сейчас доминируют США, к протекционистской политике и ускоренной евразийской экономической интеграции (Глазьев , 2014б).

Эти предпочтения отражают веру в то, что Россия находится под угрозой со стороны Запада и нуждается в защите от западных финансов и западной идеологии, например, от широкого взгляда на права человека. Это, в свою очередь, означает, что Россия должна защищать свою независимость и поддерживать мировой порядок, основанный на суверенных государствах и соблюдении принципа невмешательства во внутренние дела других стран.

Такая политика неизбежно будет противоречить западному видению «либерального» международного порядка и, следовательно, может вынудить Россию либо противостоять Западу, либо уйти в изоляцию.

Следовательно, православный/славянофильский консерватизм в какой-то степени пересекается с консерватизмом цивилизационным и изоляционистским, даже если его конечные амбиции несколько иные.

 

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ

 

Послеславянофильская русская философия раскололась на два пути — один, продолжавший верить во всеобщую истину, и другой, полностью отрицавший ее и принимавший тотальный партикуляризм (Милюков, 1893, с. 5). Наиболее заметным сторонником последней позиции был Николай Данилевский, автор книги 1867 года «Россия и Европа».Вместе с другими, такими как Константин Леонтьев, Данилевский разработал идею о том, что мир не движется в целом в одном направлении к какой-то универсальной истине, а скорее состоит из отдельных цивилизаций, каждая из которых продвигается своим путем к свои собственные цели. Позже эту идею подхватили евразийские мыслители, а также аналитики постсоветских международных отношений, такие как Александр Панарин. Изучение источников, цитируемых в последние годы российскими исследователями-международниками, показало, что тремя наиболее цитируемыми российскими авторами были Данилевский, Леонтьев и Панарин (Цыганков, 2017, с.585). Таким образом, этот тип «цивилизационного консерватизма» очень влиятелен.

В России и Европе Данилевский утверждал, что о разных цивилизациях (или, как он их называл, «культурно-исторических типах») нельзя судить по одним и тем же меркам: «Принципы цивилизации одного культурно-исторического типа не переносимы на народы другого типа» (Данилевский, 2011, с. 113). Но хотя Данилевский отрицал существование какого-либо универсального типа цивилизации, он определял общее благо в форме разнообразия: чем больше разнообразия среди человеческих цивилизаций, тем лучше.Опасность для человечества заключалась в том, что «будет господствовать одна цивилизация, одна культура, так как это лишило бы человечество одного из необходимых условий успеха и совершенства — элемента разнообразия» (Данилевский, 2011, с. 512).

Очевидной угрозой в этом отношении был Запад и его очевидная вера в то, что он представляет собой единственную истинную цивилизацию. Борьба с этой угрозой поставила перед Россией геополитическую миссию — создать собственную цивилизацию, основанную на идее славянства. Поэтому Данилевский поддержал имперский проект России, в котором она должна была сыграть ведущую роль в объединении славянских народов Европы и в конечном итоге создать новую федерацию со столицей в Константинополе.

Цивилизационную идею Данилевского подхватил Константин Леонтьев. В книге 1876 года под названием «Византизм и славянство» Леонтьев изложил теорию трехэтапного развития цивилизаций. Он утверждал, что органические существа, в том числе человеческие общества, сначала были простыми, постепенно становились более сложными по мере своего роста, затем распадались и, наконец, снова становились простыми. Таким образом, было три стадии развития: «первичная простота», «цветущая сложность» и «вторичная простота» (Леонтьев, 1876, с.72-73). Второй этап — «цветущая сложность» — представлял собой вершину прогресса цивилизации. Либерализм Запада стремился всех уравнять и гомогенизировать и тем самым ускорил наступление «вторичной простоты». Поэтому Россия должна сопротивляться вестернизации и вместо этого поддерживать мир с «цветущей сложностью» разнообразных культур и систем.

После русской революции идея о том, что Россия сформировала цивилизацию, отличную от Запада, была адаптирована первым поколением евразийцев.Евразийство считало, что земли бывшей Российской империи, а затем Советского Союза составляли естественное целое. Подобно Данилевскому и Леонтьеву, евразийцы утверждали, что необходимо отказаться от представления о том, что западная цивилизация воплощает общечеловеческую цивилизацию. Как писал Николай Трубецкой, «культура каждого народа должна быть разной. (…) Общечеловеческая культура, одинаковая для всех народов, невозможна. (…) Таким образом, необходимо отвергнуть стремление каждого народа к созданию общечеловеческой культуры.Наоборот, вполне оправдано стремление каждого народа создать свою своеобразную национальную культуру. Любой культурный космополитизм или интернационализм должен быть отвергнут» [Трубецкой, 1997, с. 183-185].

Попытки навязать западную цивилизацию другим неизбежно приводили к отрицательным результатам, утверждал Трубецкой. Народы, подвергшиеся европейской колонизации, осознавали это и восставали против своих угнетателей. Россия должна поставить себя во главе этого процесса и возглавить борьбу против колониализма (Рясановский, 1964, с.214). Эта логика поставила перед Россией геополитическую задачу, которая тем самым отличала цивилизационный консерватизм от его культурно-ориентированного православно-славянофильского аналога.

В позднесоветскую эпоху евразийско-цивилизационный тезис получил влиятельного сторонника в лице Льва Гумилева, который утверждал, что этнические русские и степные народы, такие как монголы, казахи и киргизы, связаны между собой давними взаимодополняемостями. и тем самым образовали то, что он назвал «суперэтносом» (Гумилев, 1989, с.109-110). В противовес западному универсализму Гумилев предложил разделение суверенных народов, написав, что «наилучший способ поддерживать мирное сотрудничество между народами состоит в том, чтобы гарантировать каждому из них территорию, которой каждый народ имеет право управлять по-своему, и в которому позволено развиваться культурно по своему усмотрению» (Bassin, 2015, стр. 848).

Идея о том, что у России есть геополитическая миссия поддерживать государственный суверенитет и многополярный мир, а также противостоять гомогенизирующему влиянию западного либерализма и глобализации, оказалась очень влиятельной в постсоветскую эпоху.Александр Панарин, например, глобальную роль России видел в том, чтобы сделать «возможным (…) продвижение человечества в целом в будущее не за счет культурного разоружения и обезличивания, а за счет сохранения культурно-цивилизационного разнообразия человечества» [Маслин, 2015]. , стр. 204).

Вопрос о том, насколько рьяно России следует преследовать эту цель, является предметом некоторых дискуссий. Некоторым достаточно «терпеливо ждать», пока Соединенные Штаты рухнут и естественным образом наступит новая поликультурная эра во главе с Россией (Проханов, 2007, с.47). Другие считают, что Россия должна играть более активную роль в борьбе с западной гегемонией. Среди последних — Александр Дугин. Для Дугина «евразийский проект (…) исходит из необходимости сохранения и развития самобытности народов и культур» (Дугин, 2000, с. 219). На пути этого евразийского проекта стоит англо-саксонский атлантический мир, представляющий значительную опасность, поскольку он является источником глобализационных тенденций, которые угрожают гомогенизировать планету. Он жалуется, что «в духовном плане глобализация — это создание грандиозной пародии, царства антихриста.(…) Американские ценности претендуют на роль «универсальных». На самом деле они представляют собой новую форму идеологической агрессии против многообразия культур и традиций, еще существующих в остальном мире» (Дугин, 2012, с. 192-193).

На этом основании у Дугина вырабатываются четкие политические предпочтения. По его словам, Россия должна противостоять глобализации, возглавляемой США, и заключить союз с другими странами, чтобы защитить поликультурный мир, уважающий разнообразие цивилизаций. В этот союз должны войти «мусульмане и христиане, русские и китайцы, как левые, так и правые, индусы и евреи» (Дугин, 2012, с.193). Он утверждает, что как евразийская цивилизация, на прошлое которой повлияли все эти культуры, Россия идеально подходит для того, чтобы взять на себя инициативу.

Цивилизационный консерватизм стремится заменить глобализацию процессом регионализации, или, как его называет Александр Дугин, «региональной глобализацией», создавая мир с рядом региональных силовых блоков, основанных на цивилизационных общностях (Дугин, 2012, с. 116). Это подразумевает региональную, а не глобальную экономическую интеграцию, в результате чего образуется несколько экономических конгломератов, таких как Северная Америка, Европейский союз и значительно расширенный и усиленный Евразийский экономический союз, каждый из которых будет возводить защитные барьеры друг против друга.Таким образом, более широкая и глубокая евразийская интеграция является главной геополитической целью цивилизационно-консервативной мысли.

Тип цивилизационного мышления Дугина тяготеет к взгляду на будущее, чем-то напоминающему «Столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона, по крайней мере, в том, что касается неизбежности столкновения евразийской и англо-саксонской цивилизаций. Однако существует и другой подход, который делает акцент на диалоге и сотрудничестве, а не на соперничестве между цивилизациями.Наиболее ярким примером этого является «Диалог цивилизаций» Владимира Якунина (научно-исследовательский институт, который проводит ежегодную конференцию на Родосе с участием сотен делегатов со всего мира). Согласно веб-сайту института, «его видение основано на понимании того, что открытый, взаимоуважительный и равноправный диалог является фундаментальной предпосылкой эффективного сотрудничества и партнерства между цивилизациями» (Исследовательский институт DOC). Таким образом, хотя цивилизационный консерватизм может привести к конфронтационному подходу к международной политике, это не обязательно так.

Дискурс цивилизационного консерватизма имеет определенную привлекательность за пределами России среди государств, стремящихся защитить свой суверенитет и стремящихся к более многополярному миру.

В частности, он обеспечивает общую основу, на которой Россия и развивающиеся государства, такие как Китай и Индия, могут работать вместе, чтобы претворить в жизнь иное видение международного порядка в качестве альтернативы тому, что в настоящее время предлагается Соединенными Штатами и их западными союзниками.В той мере, в какой это так, это действительно делает Россию «международной консервативной державой».

Тем не менее, было бы неправильно придавать этому слишком большое значение. Хотя многие государства симпатизируют цивилизационному дискурсу, мало свидетельств того, что они готовы признать лидерство России, не говоря уже о том, чтобы создать своего рода формальный союз против Запада, за который выступают некоторые евразийцы. Попытки реализовать на практике что-то вроде евразийской политики через такие институты, как Евразийский экономический союз, Шанхайская организация сотрудничества и Организация Договора о коллективной безопасности, пока имели ограниченный успех.Желая сотрудничать по конкретным вопросам, бывшие советские государства опасаются структур, которые могут подчинить их Российской Федерации. Они также по большей части хотят хороших отношений с Западом. Поэтому вопрос о том, в какой степени продвижение Россией поликультурного, многополярного мира суверенных государств действительно делает ее «консервативной державой», является спорным.

Стоит также отметить, что цивилизационный консерватизм в некоторых отношениях весьма радикален. Россия, которая была бы международной консервативной державой в соответствии с цивилизационным определением, оказалась бы приверженной серьезной переработке международной системы.Если бы это происходило по образцу Диалога цивилизаций, эта переработка могла бы развиваться мирно. Однако, если он будет следовать более конфронтационному подходу Дугина, он рискует вызвать долгосрочный и ожесточенный политический конфликт с западными державами. Таким образом, радикализм и возможные издержки цивилизационной консервативной философии ограничивают ее привлекательность даже среди российских консерваторов.

 

ИЗОЛЯЦИОННЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ

 

Существует давняя традиция российских консерваторов, полностью отвергающих идею о том, что у России есть глобальная миссия.Это можно увидеть еще в 1812 году, когда российские лидеры обсуждали, что делать после того, как французская армия будет изгнана с территории России. Некоторые выступали за преследование французов и «освобождение» Европы. Другие утверждали, что русская армия должна остановиться у своих границ и что русские не должны проливать свою кровь за европейцев. Среди последних был статс-секретарь Александра I адмирал Александр Шишков, которого по праву можно считать одним из отцов-основателей русского консерватизма. Для Шишкова важны были русские интересы, а не грандиозные идеи международной миссии.«[Война] будь проклята!» он писал: «Если бы вы убили всех ученых (…) все люди превратились бы в злых хамов; тогда как если бы вы убили всех солдат (…) все люди жили бы в мире» (Мартин, 1997, стр. 139).

Взгляд Шишкова был образцом «изоляционистского» течения русского консерватизма. В 1860-е годы консервативная газета «Весть» придерживалась аналогичной философии, выходя под лозунгом «Россия для русских!». Этот лозунг был реакцией на панславизм, предложенный многими православно-славянофильскими и цивилизационно-консервативными течениями.Что касается «Вести», то судьба таких народов, как болгары, не заботила Россию и уж точно не стоила войны. «Пожертвовать русскими интересами ради славян? Нет, и тысячу раз нет! Россия для россиян! Это наше знамя», — заявила газета (Иванов, 2015. С. 34).

Пожалуй, самым известным консервативным представителем этой точки зрения был Александр Солженицын. По Солженицыну, отличительной чертой нации было ее «внутреннее развитие». Из-за духовных проблем, с которыми Россия столкнулась в результате десятилетий коммунистического правления, стране необходимо было отойти от внешних дел.Он писал: «Как семья, в которой было большое несчастье и позор, старается на время отгородиться от всех и отработать свое горе от себя, так и русский народ должен быть наедине с собой». , без соседей и гостей; сосредоточиваясь на своих внутренних задачах: на врачевании души, воспитании детей, устройстве своего дома» (Солженицын, 1995, с. 84).

Следуя этой логике, Солженицын утверждал, что для России было бы лучше, если бы неславянские республики Советского Союза вышли из Союза, оставив только ядро ​​из России, Белоруссии и Украины.На самом деле, было бы выгодно, если бы ушли даже части Украины. «У нас нет сил для империи, она нам не нужна», — писал Солженицын. «Отделив двенадцать республик (…) Россия освободит себя для драгоценного внутреннего развития» (Солженицын, 1995, с. 542). Таким образом, Солженицын твердо отказался от имперских амбиций и глобальных миссий, которым отдавали предпочтение другие упомянутые выше консерваторы.

Изоляционизм и сегодня продолжает привлекать некоторых российских консерваторов. Наиболее важной фигурой в этом отношении является покойный Вадим Цымбурский, разработавший теорию того, что он назвал «геополитическим консерватизмом» (Цымбурский, 2015, с.41-44). Цымбурский отверг агрессивные идеи евразийцев и предложил вместо них идею «островной России». По мнению Цымбурского, России невыгодно бросать вызов мировому порядку, в котором доминируют США, поскольку распад этого порядка приведет к хаосу. Вместо этого России следует сосредоточиться на том, чтобы быть региональной державой и обеспечить мир с Западом посредством буферной зоны в виде «государств-лимитрофов», таких как Украина. Островная Россия тогда могла бы сосредоточиться на своем внутреннем развитии.Запад и Россия должны признать друг друга отдельными цивилизациями, политическими центрами, к которым будут тяготеть другие государства. Россия должна стремиться сохранить то, что он называл «полуторным полярным миром», в котором Соединенные Штаты составляли единственную крупную цивилизацию, но было и несколько более мелких региональных цивилизаций, включая Россию (Межуев, 2017а).

В 1990-х и начале 2000-х Цымбурский имел сильное влияние на группу, известную как «молодые консерваторы», в которую входили такие мыслители, как Борис Межуев, Егор Холмогоров и Михаил Ремизов.Среди них Межуев больше всего сделал для пропаганды идей Цымбурского, выступая за то, что он называет «цивилизационным реализмом», основанным на концепциях Цымбурского (Межуев, 2017б). Как и Цымбурский, Межуев отвергает идею, поддерживаемую цивилизационными консерваторами, такими как Дугин, и некоторыми консерваторами-православными/славянофилами, такими как Глазьев, о том, что Россия должна стремиться подорвать глобальную гегемонию США. Но он также скептически относится к вере православных/славянофилов-консерваторов в то, что Россия сможет найти союзников на Западе, и не разделял оптимизма некоторых российских консерваторов, таких как Дмитрий Дробницкий, относительно избрания Дональда Трампа президентом Соединенные Штаты позволили бы России и Америке заключить «большую сделку», которая разрешила бы их разногласия (Межуев, 2017б).Согласно межуевской философии цивилизационного реализма, у США и России нет другого выхода, кроме как признать зоны влияния друг друга и оставить друг друга в покое.

Холмогоров, тем временем, соглашается с тем, что «Россия — это остров», и хвалит Цымбурского за то, что он «показал необходимость русского изоляционизма» (Холмогоров, 2016, с. 7-8). Подход Холмогорова, однако, несколько менее изоляционистский, чем подход Межуева. Это отражает его связи с православным/славянофильским консерватизмом, что заставляет его более симпатизировать мнению, что Россия является европейской державой, а не отдельной цивилизацией.«Давайте будем честными, — пишет он, — и наше правительство, и большая часть нашего общества хотят быть частью Европы» (Холмогоров, 2016, с. 143). Он также несколько более конфронтационен, чем другие представители изоляционистского крыла, демонстрируя готовность дать отпор предполагаемым американским вторжениям в «островную Россию» и лимитрофные государства. Примечательно, что Холмогоров считает, что Россия должна поддерживать восстания на востоке Украины, и пропагандирует то, что он называет «наступательным изоляционизмом», т.е. общая изоляционистская политика в сочетании с контрударами против вторжений в защитную зону острова Россия.«Это стремление контратаковать, — говорит он, — является реакцией на ощущение, что хватит, еще шаг — и нас съедят, уничтожат» (Холмогоров, 2017).

Ремизов использует еще один подход. Он пишет, что «у нас просто нет ресурсов для легитимации имперской/сверхнациональной державы», добавляя, что «нам нет нужды ни оспаривать, ни облегчать гегемонистское бремя США, превращая их в спарринг-партнера в глобальное кольцо» (Ремизов, 2016, с. 366). Ремизов цитирует Цымбурского, говорящего, что целью России должно быть «доимперское культурно-географическое ядро ​​с устойчивым и абсолютным преобладанием русских» (Ремизов, 2016, с.122). Это отражает этнонационалистические наклонности Ремизова, которые заставляют его относиться к евразийской интеграции более скептически, чем цивилизационные консерваторы. Не отвергая его, он предпочел бы, чтобы государства Центральной Азии не включались ни в один такой интеграционный проект, поскольку это, вероятно, приведет к дальнейшему притоку иммигрантов из этих стран в Россию. В частности, Ремизов выступает против включения Кыргызстана в Евразийский союз (2016, с. 373). По его словам, вместо того, чтобы искать иммигрантов из Средней Азии, Россия должна стремиться привлечь этнических русских из бывших советских республик и облегчить им жизнь в России и получение российских паспортов (2016, стр.285-288)

Изоляционистский консерватизм популярен среди сравнительно узкого круга русской интеллигенции. В какой-то степени он связан с русским этнонационализмом и, таким образом, отвергает идею о том, что Россия является евразийской цивилизацией. Следовательно, консерваторы-изоляционисты мало заинтересованы в интеграции с центральноазиатскими республиками. Ее сторонники выступают за внутреннюю ориентацию и выражают готовность принять мирный международный модус вивенди, основанный на принципе признания взаимных различий и невмешательства.С практической точки зрения это не помешало бы России участвовать в ее ближнем зарубежье, но предотвратило бы действия в дальнем зарубежье, такие как текущая военная кампания в Сирии. Это подразумевает отказ от претензий России на роль великой державы. Это резко противоречит государственному/официальному консерватизму, для которого статус великой державы долгое время был важным приоритетом.

 

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ/ОФИЦИАЛЬНЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ

 

В официальном дискурсе можно обнаружить элементы как православного, так и цивилизационного консерватизма (хотя и не изоляционистского консерватизма).Например, на своей ежегодной пресс-конференции 23 декабря 2016 года президент Путин прямо упомянул о возможности использования «традиционных ценностей» в качестве источника «мягкой силы», сказав: «Хорошо, что есть люди, которые сочувствуют нашим взглядам. на традиционных ценностях, потому что это хороший фундамент, на котором можно строить отношения между двумя такими могущественными странами, как Россия и США, строить их на основе взаимной симпатии наших народов» (Путин, 2016).

Между тем, в Концепции внешней политики 2016 года декларируется: «Культурно-цивилизационное разнообразие мира и существование множественных моделей развития как никогда очевидны.Нарастает напряженность из-за диспропорций в глобальном развитии (…) Это соперничество (…) все больше приобретает цивилизационное измерение в виде дуэльных ценностей. На этом фоне попытки навязать ценности другим могут разжечь ксенофобию, нетерпимость и конфликтность в международных делах, что в конечном итоге приведет к хаосу» (Концепция внешней политики, 2016).

Этот отрывок показывает, до какой степени цивилизационный консерватизм стал мейнстримом. Тем не менее не очевидно, что российские лидеры полностью принимают ни православно-славянофильскую, ни цивилизационную модели.Конечно, амбициозные евразийские схемы, предложенные Александром Дугиным, так и не получили официального признания. И, несмотря на создание Евразийского экономического союза, не похоже, чтобы высокопоставленные чиновники на самом деле считали Россию отдельной евразийской цивилизацией. В частности, Владимир Путин неоднократно называл Россию «европейской» страной». В октябре 2017 года, например, он сказал группе студентов: «Вы сказали, что Россия — это огромная территория, и это действительно так — от ее западных до восточных границ — это евразийское пространство.Но что касается культуры, даже языка, языковой группы и истории, то это все, несомненно, европейское пространство, поскольку оно населено людьми этой культуры» [Путин, 2017]. Как и в случае с утверждениями о «традиционных ценностях», следует быть осторожным и не слишком много читать в официальных ссылках на цивилизации. Цивилизационный дискурс дает возможность обосновать предпочтение российскими государственными лидерами многополярного порядка, основанного на принципе государственного суверенитета. Но это предпочтение существовало задолго до того, как цивилизационный дискурс стал обычным явлением.

Официальный консерватизм более прагматичен и умерен, чем консерватизм православный/славянофильский и цивилизационный, и всегда им был. В 1833 г. министр народного просвещения граф Сергей Уваров разработал идеологию «официальной народности», лозунг которой «православие, самодержавие, народность» с тех пор ассоциируется с русским консерватизмом (Репников, 2014, с. 19). Если философов православия и цивилизационного консерватизма в основном интересовали первый и последний элементы уваровской троицы, то Российское государство и его правители имели тенденцию интересоваться в первую очередь вторым — самодержавием, возможно, лучше выраженным в его современной форме как «государственность». (государственность).Иными словами, первичными соображениями Российского государства никогда не были идеологические (православие или национализм), а были максимизация силы и устойчивости государства. В международном плане это означало признание международным сообществом статуса России как великой державы.

Интерпретации государственных интересов неизбежно были окрашены преобладающими идеологическими конструкциями того времени, но, за некоторыми исключениями (например, Священный союз Александра I и первые несколько десятилетий советской власти), трудно утверждать, что в Идеология в сфере международных отношений была основным двигателем государственной политики.Более того, в той мере, в какой Россия пыталась проводить империалистическую или мессианскую политику, как ее представляли себе некоторые из рассмотренных выше философов, она чаще находилась под властью лидеров, считавшихся реформистскими или революционными (таких как Александры I и II, и Ленин), чем при тех, кого считали консервативными (таких как Николай I, Александр III или Леонид Брежнев), причем последние были сосредоточены на поддержании стабильности.

Николай I, например, не был поклонником имперских амбиций панславистов, которые он осуждал как основанные на революционной идее, поощряющей бунт против существующих правительств, угрожающей принципу территориальной целостности государств и подрывающей основы весь международный порядок (Линкольн, 1978, с.164). Николай выступал против того, что сегодня называют «сменой режима», и поддерживал государственный суверенитет и стабильную международную систему. Когда он наконец преодолел свое нежелание вмешиваться военным путем в дела других государств (в Венгрии в 1849 г.), это было сделано не для того, чтобы свергнуть правящий режим, а скорее для того, чтобы предотвратить его свержение.

Параллель с вмешательством нынешнего российского правительства в Сирию весьма поразительна. Современное российское государство отдает предпочтение «стабильности» — слову, неоднократно используемому высокопоставленными чиновниками, такими как президент Владимир Путин и министр иностранных дел Сергей Лавров.Это произошло задолго до «консервативного поворота» в российской политике после 2012 года. Так, 1 сентября 2001 года Путин заметил, что «общая цель внешней политики России — создать вокруг нашей страны такую ​​ситуацию, которая способствовала бы решению внутриэкономических и внутриполитических задач. Это предполагает стабильность в мире» (Путин, 2001).

Предпочтение стабильности заметно позже в Концепции внешней политики Российской Федерации 2016 г., где слово «стабильность» используется не менее 24 раз (Концепция внешней политики, 2016).Концепцию внешней политики можно рассматривать как типично консервативный документ, поскольку он воздерживается от предложений фундаментальных изменений в международном порядке, а вместо этого говорит о «поддержании и укреплении» уже существующих систем и институтов. Например, в Концепции говорится, что «ООН должна сохранять свою центральную роль в регулировании международных отношений» и что Российская Федерация выступает за «поддержание и укрепление международного верховенства права» (Концепция внешней политики, 2016).

Таким образом, в официальном дискурсе и политике Россия является защитником стабильности. Он утверждает, что стремится сохранить существующий международный порядок вопреки попыткам западных держав, прежде всего Соединенных Штатов, пересмотреть его (например, Лавров, 2019). Таким образом, официальный дискурс избегает более ревизионистских идей консервативных интеллектуалов. Согласно Ричарду Саква, Россию лучше всего понимать как «консервативную державу статус-кво» (Sakwa, 2015, p. 116) или, альтернативно, как «неоревизионистскую державу» — неоревизионистскую в том смысле, что она пытается пересмотреть изменения, внесенные Соединенными Штатами, и вернуть все на круги своя (Саква, 2015, с.31).

 

*  *  *

 

Как видно из приведенного выше рассуждения, различия между различными направлениями русского консерватизма весьма глубоки. Некоторые консерваторы рассматривают миссию России в мире прежде всего как культурную. Другие рассматривают его как геополитический. Другие до сих пор полностью отказываются от идеи миссии и считают, что Россия должна сосредоточиться на собственном внутреннем развитии. Некоторые консерваторы хотят, чтобы Россия возглавила радикальное изменение мирового порядка.Другие считают, что вместо этого они защищают международную систему от попыток других держав ее пересмотреть. Нужно быть осторожным, говоря о превращении России в международную консервативную державу, поскольку это может означать много разных вещей в зависимости от того, о каком типе консерватизма идет речь.

Более того, примечательно, что идея России как консервативной державы продвигается врагами России не меньше, чем ее друзьями. Консервативная Россия — мощное пугало, которое можно использовать для мобилизации либерального общественного мнения на Западе.

Поэтому не случайно обвинения в том, что Россия ведет информационную войну против Запада, часто сопровождаются жалобами на поддержку Россией консервативных популистов в Европе, на пропаганду консервативных ценностей через российские СМИ, такие как RT и т.д. . Но, как и в большинстве дискуссий об информационной войне, к этим жалобам нужно относиться с большой долей скептицизма. Приписывание подъема западного популизма российскому влиянию почти наверняка дает России гораздо больше власти, чем она имеет на самом деле.

В любом случае связь между консервативной идеологией и государственной практикой слабее, чем это часто предполагается. В 2001 году тогдашний министр иностранных дел России Игорь Иванов заметил, что «российская дипломатия всегда преуспевала, когда руководствовалась реалистическими, прагматическими соображениями, и терпела неудачу, когда доминировали имперская идеология и мессианские амбиции» (Bouveng, 2010, p. 1). Судя по всему, такая позиция остается преобладающей среди высших государственных чиновников. Хотя многое изменилось с 2001 года, предпочтение стабильного, многополярного международного порядка, основанного на Уставе ООН и принципе государственного суверенитета, осталось прежним.В целом, за последние двадцать лет внешняя политика России оставалась на удивление последовательной. Это говорит о том, что движущей силой российских действий на международной арене остается прагматическое понимание российских интересов, а не какие-то преходящие идеологические соображения.

Как отмечалось в начале этого эссе, консерватизм можно рассматривать либо как полноценную идеологию, либо как «естественную установку». Православный/славянофильский, цивилизационный и изоляционистский консерватизм можно рассматривать как формы идеологического консерватизма.Напротив, государственный/официальный консерватизм ближе к естественному отношению, отдавая предпочтение стабильности и постепенным изменениям, а не революционным потрясениям. Российское государство на протяжении последних двадцати лет последовательно демонстрировало такое отношение, жалуясь при этом на то, что Запад революционным образом пересматривает международный порядок. Из этого можно сделать вывод, что Россия действительно является международной консервативной державой, только не в том идеологическом смысле, в котором ее часто считают. Пока неизвестно, сослужит ли такая консервативная позиция России хорошую службу в долгосрочной перспективе.

Ссылки

Басин, М., 2015. Лев Гумилев и европейские новые правые. Документы о национальностях: Журнал национализма и этнической принадлежности, 43 (6), стр. 840–865.

Блинова Е., 2018. Россия стала международным консервативным лидером – академик.Спутник, 20 октября. Режим доступа: 38-russia-eu-us-conservatism/> [Проверено 21 сентября 2019 г.].

Бувенг Р., 2010. Роль мессианизма в современной российской идентичности и государственном управлении. Кандидатская диссертация, Даремский университет. Доступно по адресу: [Проверено 23 сентября 2019 г.].

Бьюкенен, П., 2013. Путин один из нас? Официальный сайт Патрика Дж. Бьюкенена, 17 декабря.Доступно по адресу: [Проверено 21 сентября 2019 г.].

Берджесс, Дж., 2017 г. Святая Русь: возрождение Православия в Новой России. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета.

Данилевский Н. Я., 2011. Россия и Европа: взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. Мир].Москва: Благословение.

Научно-исследовательский институт DOC. О ДОК. Доступно по адресу: [По состоянию на 13 января 2020 г.].

Дугин А., 2000. Основы геополитики: геополитическое будущее России. Основы геополитики: геополитическое будущее России. Москва: Арктогея.

Дугин А., 2012. Четвертая политическая теория. Лондон: Арткос Медиа.

Энгстрём, М., 2014.Современное российское мессианство и новая внешняя политика России. Современная политика безопасности, 35(3), стр. 357-379.

Эванс, А., 2015. Идеологические изменения при Владимире Путине с точки зрения теории социальной идентичности. Демократизация: Журнал постсоветской демократизации, 23(4), стр. 401-426.

Федулов А., 2015. Феномен «русской души» как отражение традиционного консерватизма: новые теоретико-методологические подходы и обыденное восприятие консерватизма.Средиземноморский журнал социальных наук, 6(6), стр. 113–121.

Концепция внешней политики, 2016. Концепция внешней политики Российской Федерации. Режим доступа: [Проверено 14 января 2020 г.].

Фриден, М., 1996. Идеологии и политическая теория: концептуальный подход. Оксфорд: Кларендон Пресс.

Глазьев С.Ю., 2014а.Консерватизм и новая экономика. Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 1, стр. 61-67.

Глазьев С.Ю., 2014б. Предотвратить войну — победить в войне (доклад Изборскому клубу). Изборский клуб, 30 сентября. Доступно по адресу [Проверено 13 января 2020 г.].

Горохов А.А., 2016. Консерватизм в России и особенности русской консервативной социально-политической мысли первой половины XIX века.Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 2, стр. 125-150.

Гренье П., 2015. Разновидности русского консерватизма. Американский консерватор, 19 июня. Доступно по адресу [Проверено 21 сентября 2019 г.].

Гумилев Л.Н., 1989. Этногенез и биосфера земли. Ленинград: Издательство Ленинградского университета.

Хантингтон, С., 1957. Консерватизм как идеология. Американское обозрение политических наук, 51(2), стр. 454-473.

Иванов А.А., 2015. Лозунг «Россия для русских» в консервативной мысли второй половины XIX века. Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 4, стр. 34-42.

Холмогоров Э., 2016. Реванш русской истории.Москва: Книжный мир.

Холмогоров Э., 2017. Интервью с Егором Холмогоровым. Нерусскость, 18 ноября. Доступно по адресу: [Проверено 13 января 2020 г.].

Лавров С., 2019. Мир на перепутье и система международных отношений будущего. Россия в глобальной политике, 17(4), 2019; DOI: 10.31278/1810-6374-2019-17-4-8-18; Доступно по адресу: < https://eng.globalaffairs.ru/articles/мир-на-перекрестке-и-система-международных-отношений-для-будущего/

Леонтьев К., 1876. Византизм и славянство. Москва.

Линкольн, Б., 1978. Николай I: Император и Самодержец всея Руси. Блумингтон: Издательство Индианского университета.

Ллойд Дж. и Литинова Д., 2018. Реальность российской мягкой силы. Американский интерес, 21 марта. < https://www.the-american-interest.com/2018/03/21/putins-soft-power/> [По состоянию на 20 сентября 2019 г.].

Макарычев А. и Яцык А., 2014. Новый русский консерватизм: внутренние корни и последствия для Европы. Notes Internacionals CIDOB, 93, стр. 1-6.

Мартин, А., 1997. Романтики, реформаторы, реакционеры: русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I. ДеКалб: Издательство Университета Северного Иллинойса.

Маслин М.А., 2015. Классическое евразийство и его современные трансформации.Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 4, стр. 201-210.

Межуев Б., 2017а. Островная Россия и политика российской идентичности. Россия в глобальной политике, 15(2). Доступно по адресу [Проверено 20 сентября 2019 г.].

Межуев Б., 2017б. В России реалисты против этнонационалистов. Американский консерватор, 10 мая. Доступно на [По состоянию на 20 сентября 2019 г.].

Милюков П., 1893. Разложение славянофильства: Данилевский, Леонтьев, Вл. Соловьева «Закат славянофильства: Данилевский, Леонтьев, Владимир Соловьев». Москва: Типо-лит. Высочаише утвер. Т-ва И.Н. Куншнерёв.

Минаков А. Ю., 2011. Русский консерватизм в первой четверти XIX века.Воронеж: Изд-во Воронежского государственного университета.

Нарочницкая Н., 2015. Русский код развития. Москва: Книжный мир.

Поляков. Л., 2014. Шанс объединения власти и народа на одной ценностной основе. Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 1, стр. 41-49.

Проханов А., 2007.Симфония «Пятой империи». Москва: Эксмо.

Путин В.В., 2001. Интервью финской газете Helsingin Sanomat. 1 сентября 2001 г. Режим доступа: [Проверено 23 сентября 2019 г.].

Путин В.В., 2016. Ежегодная пресс-конференция Владимира Путина. Кремль.ру, 23 декабря. Режим доступа: [Проверено 23 сентября 2019 г.].

Путин В.В., 2017. Встреча с участниками XIX Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Кремль.ру, 14 октября. Режим доступа: [Проверено 23 сентября 2019 г.].

Рабоу-Эдлинг, С., 2006. Славянофильская мысль и политика культурного национализма. Олбани: Государственный университет Нью-Йорка Press.

Ремизов М., 2016. Русские и государство. Москва: Эксмо.

Репников А.В., 2014. Консервативные модели российской государственности. Москва: Росспен.

Рясановский Н.В.,1964. Князь Н.С. Трубецкого «Европа и человечество». Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, 12 (2), стр. 207–220.

Щипков А.В. Типология направлений консервативной мысли в современной России.Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 2(1), стр. 114-117.

Щипков А.В., 2017. Левый консерватизм. В: А.В. Щипков (ред.). По другому: сборник статей о традициях и смене идеологического дискурса. Москва: Абрис.

Солженицын А., 1995. Публицистика в трех томах.1. Ярославль: Верхне-Волжское книжное изд-во.

Струп, С., 2016. Правый Интернационал? Публичный взгляд, Зима, стр. 4-10.

Трубецкой Н.С. Об истинном и ложном национализме. В: О.С. Широков (ред.). Исход к востоку [Исход на Восток], стр. 171-195. Москва: Добросвет.

Цыганков А.П., 2017. В тени Николая Данилевского: универсализм, партикуляризм и российская геополитическая теория.Европейско-азиатские исследования, 69(4), стр. 571-593.

Цымбурский В.Л., 2015. Основы российского геополитического консерватизма. Тетради по консерватизму [Рабочие тетради по консерватизму], 1, стр. 41-44

Уитмор. Б., 2013. Владимир Путин, Консервативная икона. Атлантика, 20 декабря. Доступно по адресу: [Проверено 20 сентября 2019 г.].

Более .

0 comments on “Николай 1 консерватор или либерал: «( ). Николая I консерватор или либерал? Объект исследования император Николай I Романов.Рассмотреть какие новшества ввел в Российское государство.Изучу.». Скачать бесплатно и без регистрации.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.